Час махания тяжёлым колуном и две поленницы – одна дрова для печи в доме, другая по-иному колотая для бани – помогли так себе. То есть злость немного улеглась, так что Григорий молча лёг на лавку и смог уснуть, но утром проснулся всё равно в самом дурном расположении. И очень рано, восток едва-едва зарделся зарёю, а ночная темнота лишь самую малость сделалась реже, чтобы совсем немного можно уже было разбирать различные предметы – и только. Стараясь никого не разбудить, Григорий торопливо чего-то подхватил со стола перекусить на ходу, накинул кафтан и чуть ли не бегом направился в приказной терем. А там сразу приказал волочь вчерашнего мужика в пыточную и вешать на дыбу.
Настроение особо не улучшалось, да и не верил Григорий, что вот этот дряблый и рыхлый испитый мужичок и есть убийца. Зато штатный палач сегодня был на редкость в добродушном настроении, хотя и его подняли ни свет ни заря. Хотя, может, понимал, что, скорее всего, трудиться не придётся, а мужичка подвесили на дыбу «попугать для большей сговорчивости». Не зря, заводя жертву, приказной палач по-доброму советовал:
– Ты, мил, человек, ори, не стесняйся. Через это оно всё и легче переносится, да и потом проще будет.
О том же явно думал и примостившийся за столом углу писарь, который вносил ответы пытаемого и вопросы пристава в допросные листы. Дожёвывая купленный у какой-то торговки по дороге на службу пирожок, палача поддержал:
– Ты ори, ори спокойно. Через это и разговорчивее, м-м-м, штановятся. А как всё господину приставу расскажешь, так мы тебя сразу и снимем. Эх, вкусные у тётки Марфы, которая на углу, пирожки. Надо было ещё взять.
– Куда тебе пирожков, ты скоро в избу боком пролезать будешь, – беззлобно подшутил над писарем палач.
– Так в моём деле за стол главное поместиться, а там сиди да пиши. Это тебе бегать, кнутом махать, железо калить.
Пьянчужка дёрнулся было, ошалев от этих разговоров, тоскливо оглядел дыбу и раскладывающего свой инструмент палача. Поёжился, дрогнул – зрелище жутковатое, видно было, как мысли скачут в его дурной голове. Потом опомнился на миг, сказал твёрдо:
– Не по обычаю творите, приказные господа. Первый кнут – он завсегда доносчику полагается. А кто у нас доносчик?
Григорий хлопнул дверью, вышел, сказал, спокойно, поймав на себе чужой мутный взгляд:
– Ну, я. И я-то знаю, что я прав и положенное по обычаю выдержу спокойно, а вот ты – тебе оно надо, муку принимать, неведомо кого выгораживая?
С какой-то холодной весёлостью рванул с плеча кафтан. Отбросил, потянулся к рубашке. Испуганный звон – крик Катьки между ушами, удивлённое ворчание палача. Пьянчуга вновь вздрогнул, зубы лязгнули – мужик ещё мог вывернутся, сказать, что Григорий – пристав и донос говорить никак не может. Но он охнул что-то нечленораздельное и поник. Махнул рукой, протянул, жалобно, обратившись к Григорию:
– А-а-а, господин пристав, а-а-а, за что?! Не виноватый я ни в чём, ни за что душа пропадает. А-а-а, господин пристав, не выгораживаю я никого!..
– И за что тебя прощать, если ты не виноватый ни в чём? – хмыкнул Григорий. – Али может после парочки ударов кнутом да повисев на дыбе, чего вспомнишь? Готов рассказать?
– А-а-а, господин пристав, а-а-а, всё готов, только не знамо, чего рассказать, не виноватый я…
– А расскажи-ка мне, откуда ты взял вот этот кошель да кисет, а потом вчера утром продал торговцу Милобуду?
– А-а-а… нашёл я их…
– Не понимает, – вдохнул Григорий. – Дай пару плетей освежить память. А если и дальше не поймёт да память не проснётся, железо кали. Ты, Остах, запомни. У нас даже немые тут говорят, и у самых пропойц вроде тебя улучшение памяти наступает. А самые отъявленные душегубы рыдают и грехи замолить хотят. Рассказывай, какого татя навёл на раба Божьего Трифиллия.
Палач, видя и похмельное состояние, и что мужичок не самого крепкого здоровья, приложил Остаха совсем легонько, чисто для видимости, но тому хватило, чтобы от страха потерять сознание. А когда привели в чувство, вылив пару вёдер ледяной воды с улицы, Остах взахлёб заскулил:
– Не виноватый я, не убивал, я не убива-а-ал. Я никого не наводил, я с татями не повяза-а-ан… Я это следом пошёл. Там к затону после кабака часто спускаются, хмельной дух смыть да голову прояснить. Да теряют часто разное, то кушак забудут, то ещё чего. Вот я и пошо-ё-ол. А там смотрю – лежит, ну, думаю, повезло, хорошо погулял. Пока он без чувства, я и взял. Я не дума-а-ал, что он умер, только не надо меня, не бейте…
– Значит так, мил человек. Не просто убили, а царёва человека убили, полусотника, да героя войны с еретиками и только с ленты. А потому давай, думай. Или ещё чего вспомнишь да мне подможешь – тогда челобитною по твоему делу подам от имени свояков Триффилия и только за кражу. А не вспомнишь – придётся тебя по «Слову и делу». Ну так как? Память освежить ещё раз?
– А-а-а, не нада-а-а! Там это, я издали смотрел, он там не один был. Я думал – второй сразу ушёл, а я как спустился, он и убежал. Не знаю, – снова заскулил Остах, – не знаю кто, не видел. Я могу показать, куда он убежал.
