Там в роскошном особняке, с закрытым на зиму фонтаном и жухлыми клумбами, засыпанными свежим снегом, нас встретил его хозяин — граф Шувалов собственной персоной.
Глава 33. Евгения
Я сбрасывала в чемодан вещи, когда в комнату заглянула Антонина Юрьевна:
— Женечка, обед-то к какому часу подавать?
— Не знаю. Просто готовьте. Уверена, Сергей Анатольевич приедет голодный и будет рад любому вашему блюду любой степени прожарки, — улыбнулась я доброй женщине, которая умела всё понимать ни о чём не спрашивая. — Да, и пару больших полотенец добавьте в ванную. Может, пену, свечи. Думаю, по ванне он соскучился не меньше.
— Хорошо. Обязательно, — теребила она в руках кухонное полотенце. — Я могу чем-нибудь вам помочь? — кивнула на чемоданы.
— Боюсь, нет, — бросив стопкой вынутое из комода бельё, я хлопнула крышкой, защёлкнула замки и села на кровать.
Потрепала притихшего Перси.
— Ты, засранец, зачем опять объелся? — покачала я головой. Он виновато спрятался за ногами Антонины Юрьевны. Я погрозила ему пальцем и встала. — Следите за ним. Я мешок с кормом, что он перевернул, поставила повыше на полку — он стащил его утром, пользуясь тем, что было не до него. Пусть до вечера посидит голодный.
— Как скажете, — кивнула она.
— Ну и вроде всё. Если что-то забыла, потом заберу. А нет, так и нет.
Она вздохнула и раскинула руки.
Да, на дорожку посидела, обнимемся.
Я прижалась к тёплой мягкой груди, а потом не глядя, чтобы не расплакаться, схватила чемодан и повезла в прихожую.
Антонина Юрьевна вывезла второй.
Водитель помог забросить вещи в багажник.
— Куда едем, Евгения Игоревна? — спросил он, глядя на меня в зеркало заднего вида. И я хотела назвать адрес квартиры, которую только что сняла, но рука в кармане наткнулась на записку.
Конечно, Он мог уже уехать.
Мог вообще поехать не туда.
Мы можем разминуться. Сколько времени прошло: час, два?
Но кого я обманывала?
«Он будет там» — звучало как заклинание, против которого я была бессильна.
Я задам только один вопрос. Только один, уговаривала я себя, когда водитель молча кивнул на названный адрес и выехал из подземного гаража.
Я спрошу: это правда?
Нет: зачем? А, может: за что?
Или ни о чём не буду спрашивать, просто посмотрю в глаза и всё.
Просто прикоснусь. Последний раз вдохну его запах.
Удостоверюсь, что у него всё хорошо.
«…она будет лгать, хитрить, изворачиваться, смеяться тебе в лицо, искажать правду, складно и убедительно рассказывать обо мне небылицы… тебе очень захочется в них поверить… но, заклинаю тебя, малыш, не верь ни единому её слову…» — умоляло его письмо.
Если бы не оно, наверное, меня бы здесь уже не было.
Но дело было не в ней, не в этой женщине, говорила ли она правду или лгала — в нём. Всё, что он хотел сказать — он сказал до её появления, в нашу последнюю встречу в тюрьме.
Забудь меня, малыш. И живи дальше…
Я ехала не ради неё, просто не хотела, чтобы между нами осталась чужая ложь.
— Здесь ворота, Евгения Игоревна, — остановился водитель перед запертой ажурной решёткой.
Но я видела не припаркованные за ней знакомые тонированные машины, не почти растаявший на клумбах свежий снег: он шёл всю ночь, а пролежал так недолго, не фонтан: его величественные классические очертания угадывались под слоем брезента, я видела женщину, что стояла у ворот.
— Ничего, я пройдусь, — открыла я дверь машины.
Спрыгнула на асфальт. Проводила глазами, освобождающую проезд машину. А потом повернулась:
— Целестина?
— Я же сказала: тебе дадут адрес. Не ходи к нему, — покачала она головой.
Её густые чёрные как смоль волосы всё так же скрывали один глаз.
Эля поёжилась от холода, словно долго стояла на улице.
— Ты сказала: не ходи. А я приехала, — упрямо вскинув подбородок, я открыла скрипучую решётку, что была врезана во въездные ворота для прохода и оказалась не заперта. Пропустила Целестину вперёд.
— Так и знала, что не послушаешься, — усмехнулась она.
— Считаешь, можно что-то ещё больше испортить?
— Тебе виднее, — пожала она плечами и остановилась передо мной.
— Что ты здесь делаешь?
— Жду тебя, что же ещё, — пожала она плечами.
— Там Бринн с ума сходит, — отодвинула я её волосы с лица. Шрам ещё был, но закрытый прозрачным пластырем теперь он розовел лишь тонкой полоской. Веко тоже поднялось. А она ведь была красавицей. Настоящей ведьмой. Яркой. Умной. Насмешливой. Её бы на костёр.
— Хочешь поговорить про Бринна? — она приподняла бровь, когда я отпустила волосы. — Или всё же о том свидетельстве о браке, что прожигает тебе бедро прямо через сумку?
— Ты всегда всё знаешь, да?
— Нет. Но это знаю, — она хитро улыбнулась. — Девочка не его дочь. И ты ведь не поверила ни единому слову Евангелины Неверо, правда? — прищурилась она своим обычным одним глазом.
— Иначе бы меня здесь не было, — я посмотрела на неё в упор.
— Вот и славно. Хоть, я и зря написала эту записку, ты не зря пришла, Моцарт в юбке, — смерила она меня взглядом.
Но я пришла сюда не ради неё. Сама поднялась на крыльцо.
Настоящий дворецкий открыл нам дверь в дом.
Мы прошли холл. Поднялись по красивой мраморной лестнице, что обрамляла его полукругом с двух сторон.
