— Мне не понравится то, что я там увижу, да? — остановились перед большими дверями в залу. Я была уверена в своём решении ровно до этого момента, а теперь разволновалась.
— Возможно, — Целестина снова пожала плечами. — Но ты ведь не из тех, кто трусливо сбегает, правда? Ты из тех, кто уходит с гордо поднятой головой.
Она толкнула двери и отступила в сторону, растворившись, словно её здесь и не было. На самом деле просто не вошла следом.
Огромные, двустворчатые двери распахнулись с мягким скрипом.
Головы всех людей, находящихся в комнате, обернулись ко мне.
Но я видела лишь одного.
И даже полумрак большой гостиной, тусклый сумеречный после яркого уличного света и нарядных витражей холла, не мог скрыть, как Он… потрясён моим появлением.
До потери слов, до шока, до растерянности.
Как встал и замер, не зная, что сказать. Не сводя с меня глаз.
Сглотнул. Выдохнул.
Граф Шувалов тоже встал.
— С вами приятно иметь дело, Сергей Анатольевич, — привлекая к себе внимание Моцарта, протянул он руку.
Тот собрался в мгновенье ока.
— Да, все мы становимся удивительно приятными людьми, когда садимся за стол переговоров, — ответил ему Моцарт, бросил на стол папку, что держал в руках, и ответил на рукопожатие.
Граф поднял со стола, у которого они стояли, листок и, сложив пополам, убрал в нагрудный карман, а потом откланялся мне.
— Евгения!
— Андрей Ильич, — кивнула я.
— Господа, — обернулся он к присутствующим. — Мне кажется, у Евгении Игоревны есть к Сергею Анатольевичу вопросы. Оставим их наедине.
И свита амбалов в чёрном, что я видела у СИЗО, проследовала в ту самую дверь, в которую я вошла. Граф вышел последним.
— Малыш, — шагнул ко мне Моцарт, едва мы остались одни.
Я остановила его рукой и подошла к столу.
Из папки, что он кинул, вывалились часть фотографий: это была та самая папка, которую адвокат назвал «новые эпизоды», что могли быть приложены к делу — верхними лежали фото избитой Насти. Моцарт обменял папку на…
Всё похолодело у меня внутри. Увидев копию его детской записки и черновик, где он составлял правильные сочетания цифр, я повернулась.
— Это номера? Ты отдал ему правильные номера?
Большие двери неожиданно открылись.
— Добро пожаловать в реальный мир, детка, — забрала из рук принёсшей кофе женщины поднос с дымящимися кружками красноволосая сука. Я и не видела, что она была в комнате.
Обогнула меня. Поставила его перед Моцартом.
— Очень рады, что из мира единорогов и розовых пони к нам, наконец, присоединилась и ты. Кофе?
— Нет, спасибо. — я повернулась к Моцарту: — Сергей?
Он тяжело выдохнул.
— Малыш, у меня есть нечто дороже, чем эти чужие краденые картины.
— И что же это? — усмехнулась я. — Жена и дочь?
— Можно сказать и так, — смотрел он на меня в упор, не сводя глаз. — А ещё жизнь, которую я не собираюсь провести в тюрьме ради чьих бы то ни было секретов. Мне есть что терять и есть ради чего жить.
— Ну что ж, очень рада за тебя. И рада, что ты свободен. У тебя отличная команда грамотных и преданных тебе людей. Они сделали всё, что могли, чтобы тебя вытащить, и даже больше. Это здорово, что они у тебя есть.
На его впалых и заросших густой щетиной щеках заиграли желваки. Но взгляд стал тоскливым.
— Ой, девочка, оставь все эти правильные слова для школьной линейки, — снова влезла надоедливая сука. — Весь это пафос…
— Заткнись, а! — перебила я, не глядя на неё. — Я не с тобой разговариваю. Я разговариваю с мужем. Надеюсь, ты знаешь, что делаешь? — спросила я у Моцарта.
— Жень, мне очень жаль, — сказал он так, что всё похолодело у меня внутри.
— Тебе жаль?! — не верила я своим ушам. — Чего?!
— Что он связался с тобой, видимо, — засмеялась красноволосая.
Мне понадобилось полсекунды, чтобы схватить со стола кружку и выплеснуть ей в рожу горячий кофе. Полсекунды.
Она взвизгнула, стала тряси головой, отплёвываться:
— Бешеная сука! Ты совсем с ума сошла?
— Жаль, остыл, — припечатала я к столу кружку.
И услышала то, чего сто тысяч лет не слышала: Моцарт заржал. Прижал к себе руку, сдерживая рёбра, скривился от боли и снова засмеялся.
Улыбнулась служанка, что принесла кофе и всё ещё стояла у двери. Усмехнулась даже женщина, что так не вовремя вошла с девочкой.
Одной мне было не весело. Да ещё испуганной девочке, что кинулась к маме с криками:
— Мама! Мамочка, что случилось?
— Ничего, ничего, малыш, — присела перед ней мать, вытирая лицо и натягивая улыбку. — Мамочка просто облилась. Нечаянно. Всё хорошо. Вы уже собрались с няней? — кивнула она женщине, что застыла в дверях.
— Да, — ответила та. — Можем ехать.
— А другие дяди ушли? — переживала маленькая.
— Да, малыш, — подтолкнула её мать к выходу. — Беги вперёд! Я сейчас.
— Здравствуйте! — проходя мимо меня, задрала девочка вверх голову.
— Привет! — улыбнулась я, провожая её глазами.
Достала из кармана перчатки. Они мне, конечно, даром были не нужны, но я всем своим видом демонстрировала, что мне здесь больше нечего делать.
— Жень, мне жаль, что тебе пришлось всё это выслушать, — резко став серьёзным, болезненно скривился Моцарт. — Всё это ложь и такая нелепица. Это не моя дочь. И мы никогда не были женаты с Евангелиной.
