— Да сколько можно? — возмутился Бринн. — Что других новостей нет? Пятый день одно и то же.
— Четвёртый, — поправила я, глядя в потолок. — Сегодня четверг.
И знала точно, что четвёртый. Моцарт дал мне три дня. Три дня на то, чтобы остыть, успокоиться, освоиться на новом месте и, чёрт его знает, на что ещё, а на четвёртый… поселился у меня за стенкой.
Откуда я знала, что это он?
Сегодня утром он собственной персоной вышел из соседнего номера одновременно со мной. В костюме с иголочки, рубашке, о воротничок которой можно порезаться, с пальто в руках. Снова выбритый до синевы. Строгий. Похудевший. Невозмутимый.
Придержал дверь на лестницу: можно было, конечно, поехать вниз на лифте, но третий этаж! И он точно знал, что я пойду пешком.
Потом в кафе на первом этаже, где с утра я каждый день выпивала чашку кофе без кофеина, мне подали полноценный завтрак, уже приготовленный и оплаченный, конечно. Моцарт сидел за соседним столиком с одинокой чашкой кофе и непогрешимо равнодушно листал в телефоне новости.
Помог надеть мне шубу, когда я встала, словно оказывал эту услугу между делом любой оказавшейся в его поле зрения женщине. Вышел на улицу вслед за мной.
Всю поездку в метро стоял у меня за спиной.
Всё так же молча проводил меня до университета.
И только когда я сдала в гардероб вещи и побежала вверх по лестнице, проводил меня взглядом и ушёл.
Перевернувшись на живот, я уткнулась лицом в подушку и улыбнулась.
Три дня я старалась о нём не думать. Тяжесть, словно у меня на душе лежал огромный валун, который я днём и ночью таскала с собой, забирала все силы. Я с трудом вставала, с трудом шла, с усилием впихивала в себя кофе и поминутно вздыхала, словно мне не хватало воздуха, чтобы полноценно дышать, и я добирала его глубокими вздохами.
Но сегодня с утра, когда я замерла у своей двери, увидев, как Моцарт запирает соседнюю квартиру, он словно свалился с души, этот камень. Я расправила плечи, вздёрнула подбородок. Моцарт сделал вид, что первый раз в жизни меня видит, просто открыл мне дверь и… всё изменилось.
И солнце на улице с утра светило ярче. И в метро вдруг стало не так душно и тесно. И лекции пролетели, а не тянулись. А йогурт с мюслями и свежей голубикой, что он заказал мне на завтрак, так уютно лежал в желудке, что меня почти не тошнило.
Я даже расстроилась, когда после занятий меня как обычно встретил Бринн.
Вняв моей просьбе, он опять говорил о чём угодно только не о Моцарте, но мне больше всего на свете снова хотелось говорить о нём. О нём об одном.
Ну не мусолить же снова ревность и необоснованные обиды Дианы. Я не боялась, что она наябедничает Моцарту — пусть ревнует: он меня отпустил, он вообще женат не на мне, так какие претензии у него могут быть к тому, с кем я встречаюсь, — я боялась, что Бринн будет напрягаться, его начнёт тяготить наша дружба и этот дамоклов меч чужого осуждения, сплетен и подозрений повиснет над ней, грозя лишить меня единственного друга.
К счастью, если его это и тяготило, то он не подавал вида.
Даже не так: его тяготило не это.
Не просто так он был мрачен и зол на Элю, а Диана ревновала тоже не зря — вот что вдруг пришло мне на ум.
Я подпёрла рукой голову, оторвавшись от подушки и посмотрела на Антона внимательно. Он выкинул мусор и теперь стоял, опёршись спиной о кухонный стол с мойкой, чайником и плитой, которыми я пока не пользовалась, и снова крутил на пальце кольцо. Пару дней не видела эту печатку, но сегодня он опять её надел.
«Мальчик мой, я не трахнул ли ты в порыве злости на Элю Диану?» — прищурилась я, глядя, как он играет кольцом и желваками.
Не отсюда ли её шок, когда она увидела нас вместе?
Не оттуда ли его раздражение и слова: что она слишком много придумывает?
Или всему виной мои гормоны? И это я себе придумываю секс всех со всеми, потому что сама хочу секса. Невыносимо. Вот уж никогда бы не подумала, что, потерпев крах в личной жизни, стану настолько одержима, что по моим снам можно будет снимать порносериал. Но жизнь вносила свои коррективы: оказалось, максимально реалистичные и полные самых грязных фантазий сны при беременности, в комплексе с оргазмами, — едва ли не популярнее токсикоза.
— Потом у нас ещё древнегреческий, — с трудом вспомнила я о чём мы говорили с Бринном до этого. — А я, похоже, совершенно не склонна к языкам.
— Согласно последних исследований мозга, — он подкинул кольцо и поймал, — нет людей склонных или не склонных к языкам. Способность к обучению напрямую зависит от заинтересованности. Например, предмет, который ведёт преподаватель, который нравится, запоминается лучше. Так что самый надёжный способ выучить язык — влюбиться в препода.
— Эх, если бы латынь у нас вёл молодой мускулистый мужик, а не интеллигентная женщина в очках, за шестьдесят, у меня были бы шансы, — улыбнулась я (очередная серия кино с бритоголовым мускулистым ректором в строгих очках — интересно, а у Моцарта есть очки? — похоже, обеспечена) и протянула руку. — Не первый раз вижу у тебя это кольцо. Оно чьё?
— Отец дал. В Лондоне, — протянул мне Бринн печатку.
