— Не вижу смысла теперь их подписывать, — язвительно хмыкнул Бринн. — Ведь оказалось, вы даже не женаты.
К нему явно вернулось его дурное настроение.
— Такое чувство, что он был женат на тебе, — покачала я головой, перекрикивая шумно закипающий чайник. — Ты-то чего психуешь?
— Я психую не из-за него. Из-за несправедливости. Что теперь Шувалов получит картины, поправит своё финансовое положение и выйдет сухим из воды.
— Неправда, он не получит диафильмы. «Ну, погоди!» ему не видать, как своих ушей, — улыбнулась я.
Бринн улыбнулся в ответ. А я достала чашки и два пакетика чая. Заварила. Поставила на стол, приглашая Антона присесть.
— Я думаю всё же съездить к бабушке. И это не касается Моцарта. Это касается бабулиной квартиры. Хочу понять какого чёрта Шувалов её купил.
— А я пересмотрел бы плёнки. Мне кажется, и в них мы что-нибудь найдём.
— Но твоё плохое настроение это не объясняет. Колись, Бринн, что случилось? Ты трахнул Диану?
Он поперхнулся — слишком резким вышел переход от одной темы к другой. Поставил локти на стол, закрыл лицо руками и покачал головой, словно и сам не веря, что это сделал.
Вот чёрт! Я прикусила губу. Это засада.
— Почти. То есть нет, — Бринн опустил руки и резко выдохнул. — До этого мы не дошли. Хотя я был очень близок, но мы ограничились поцелуями и немного…
— Потискались? До обнажёнки?
Он посмотрел на меня укоризненно.
— Ей семнадцать. И я не забыл.
— Но дело же не в ней, — предположила я, хотя он и не ответил. Да хер с ним, до чего бы они ни дошли, не так уж это было и важно.
Бринн покачал головой, соглашаясь.
— Для меня это ничего не значило, вот в чём дело. С Дианой. Ровным счётом ничего. А она… мне жаль, что всё остальное она додумала. Мне жаль, что я дал ей повод думать, что она для меня что-то значит. Но я и в себе-то с трудом разобрался. И был не в том состоянии, чтобы в тот момент думать о ком-то ещё.
— Был зол, обижен и твоё уязвлённое самолюбие требовало сатисфакции, — кивнула я. — Только не подумай, что я осуждаю. Я сама как-то обиделась на Моцарта и целовалась с Иваном, и тоже дала ему повод. А ты мой друг. Мой лучший друг, — сжала я его руку. — Так что я в любом случае буду на твоей стороне. Хочешь, я с ней поговорю? С любой из них. С обеими? С Элей? С Дианой? Кого порвать? Я могу.
Он засмеялся.
— Я знаю, что ты можешь. Но порви лучше Моцарта. Он же с ума сходит без тебя.
— О, это обязательно, — улыбнулась я. — Но что-то мне подсказывает, что у тебя не всё, — оценила я его нервное постукивание пальцами по столу.
— Не всё. Ещё я поссорился с мамой, — развёл он руками.
— Из-за чего?! — вытаращила я глаза.
— Из-за всего, — покрутил кружку Бринн. — Из-за отца. Из-за Эли. Матушка приехала и устроила мне такую головомойку, словно я маленький мальчик.
Над тем, что он рассказал про маму, я раздумывала вечером в бассейне.
Погревшись в тёплом хамаме (в апарт-отеле так называли небольшую сухую парную с покрытыми мозаикой тёплыми полами и лавками), я нырнула в прохладную воду. Проплыла дважды от бортика до бортика. А потом подставила плечи под массажный фонтанчик и закрыла глаза, слушая громкое бульканье воды.
«Ей очень не понравилось, что я летал в Лондон, виделся с отцом и ничего ей не сказал об этом раньше. А на заявление, что мне нравится женщина на пятнадцать лет меня старше она побежала пить корвалол», — стояли в ушах слова Бринна.
— А тебе Эля нравится? — тут же спросила я.
— Всё намного хуже, Жень, — покачал он головой. — Я её люблю.
Он не сказал «кажется», он сказал «люблю» и посмотрел на меня так, что сомнений у меня не осталось: разобраться ему и правда было трудно. Он запутался, наделал глупостей, но главное, сколько бы от себя ни бегал, понял, что именно важно для него.
«Да, да, я понимаю, что она старше, она странная, может даже сумасшедшая. Что у неё дар, шрам, Моцарт. Но я не хочу без неё. Могу, умею, справлюсь, но не хочу».
Не хочу — вот что было самым главным. То, что определяет нашу жизнь: хочу или не хочу. Не «могу», не «надо», не «быть или не быть», а «чего я на самом деле хочу».
«Хочу или не хочу…» — повторила я, когда меня окатило волной, словно рядом вынырнул кит.
Я вздрогнула. Испугалась. Но узнала это крупное млекопитающее за долю секунды.
— Сергей! — в сердцах брызнула в него водой.
— Никогда не устану это слышать, — улыбнулся он, стряхивая капли с лица, — как ты произносишь моё имя.
Вода скрывала его по грудь, бликуя в вечернем освещении и рассыпаясь пузырьками от струи фонтанчика. Но того, что я видела, когда он шагнул ближе, было слишком много, чтобы сердце бешено не заколотилось в груди. И моё чёртово тело немедленно затребовало силы его рук, тепла его кожи, слизать воду с его губ.
Я гордо задрала подбородок.
Но плевать он хотел на мой гордый вид, на мой гневный взгляд, на сердито упёртые в бока кулаки.
— Прости, это сильнее меня, — протянул он руку.
И подтянул меня к себе.
Плевать он хотел и на мои отчаянно упёршиеся в его грудь ладони.
