— Чёрт бы тебя побрал, Женька, — покачал я головой, глядя как она обливается соком, глотая его прямо из бутылки.
— Я уберу, не переживай, — оценила она стекающие по груди бордовые потоки.
— Уборщица уберёт, — потянул я её к себе. — Я не об этом. Хотя бы поговори со мной. Ну нельзя же всё сводить только к сексу.
— Правда? — она вытерла рукой губы и вручила мне бутылку. — Жаль. Потому что это меня очень даже устроило бы. Но нет, так нет.
Она равнодушно пожала плечом и сбросила на меня простынь.
— Жень! — подскочил я.
Путаясь в чёртовой тряпке, шагнул к столу, чтобы поставить на него бутылку. И едва успел остановить свою бандитку у балконной двери.
Было что-то бесовское в этих кровавых потёках сока на её обнажённом теле. Что-то от «Мастера и Маргариты». Эта дьявольская улыбка. Это ранящее безразличие. Холодность. Прямота. Пугающая откровенность.
— Жень, я всегда был честен с тобой. Если бы я хотел быть с Евой, я бы был с ней, и никому не морочил бы голову. Но я не хотел. Я и к посольству этому в Стамбуле даже не приближался. Мы вообще из номера почти не выходили. Сняли какую-то дурацкую гостиницу в египетском стиле. Я даже помню название — Клеопатра. И раз я помню это, забыть, что заключил брак я точно не мог, — без остановки говорил я под её внимательным взглядом.
Говорил то, что сотни раз за эти дни проговаривал в тишине пустой комнаты, обращаясь к моей девочке. Я не знал надо ей это или нет. Не понимал, как до неё достучаться. Но я готов был на что угодно, чтобы достать её из того грёбаного непробиваемого панциря, в котором она спряталась, защищаясь от той боли, что я ей причинил.
— Я не хочу быть ни с Евой, ни с кем-то другим. Я хочу быть с тобой, Жень!
— Я знаю, Серёж, что ты всегда был честен, — выдохнула она и толкнула меня на кровать, чтобы я сел. — И очень надеюсь, что это не изменится. Только поэтому я здесь. И тоже хочу быть честной, — смотрела она пугающе спокойно, пристально и пронзительно. — Я люблю тебя. Мне хорошо с тобой. Но дело не в этом свидетельстве о браке. Уверена, ты разберёшься откуда оно.
— Дело в том, что я сказал тебе в тюрьме? — с меня словно вытаскивали жилы, медленно и по одной. — Наверное, там надо хоть раз оказаться, чтобы понять каково это. Насколько тюрьма ломает. Пугает. Меняет. Искажает реальность. Но я попытаюсь тебе объяснить насколько жизнь там не похожа на жизнь здесь. Насколько сужается мир. До размеров глухого карцера. Когда счастье — это миска баланды, тёплое одеяло и вид из зарешеченного окна. Радость — струя холодной воды и мыло. Мечта — чтобы погасили, наконец, светильник и, хотя бы ночью было темно.
— Не надо, — покачала она головой и погладила меня по щеке.
— Надо. Я поверил, что ближайшие двадцать лет меня ждёт только это. И я не хотел, чтобы ты страдала из-за меня. Я сумел бы выдержать это один. Но зная, что это мучает тебя — нет. Это рвало бы мне душу каждый день. Каждым вздохом и ударом сердца. Да, это было жестоко. Да, больно. Да, несправедливо. Но я не знал, как ещё защитить тебя от этого, оградить, уберечь, если не так — отпустив. Отдалившись. Оттолкнув.
Её тёплая рука погладила меня по бритой голове и соскользнула.
— Да, это было жестоко. Обидно. Больно. Но я с этим справилась. Я собралась, не позволив себе раскиснуть. И держалась, не допуская даже мысли, что сломаюсь, сдамся, отступлю. Поверю тебе. Но потом, — она села рядом. Взгляд её замер, остановился. И глаза вдруг наполнились слезами. — Потом она показала мне твоё письмо. Нет, ни свидетельство о браке, ни фотографию ребёнка — письмо, написанное твоей рукой. И вот оно, — она вытерла слезы. — Оно прошило навылет. И что-то во мне убило. Разрушило. Сломало. Что-то, неподвластное мне.
Я выдохнул, шумно, безнадёжно, обречённо, не зная, что сказать. Каждой клеточкой своего тела чувствуя её боль. И как никогда понимая, что именно её ранило.
Написанное моей рукой…
— Там были строки, — улыбнулась она сквозь слёзы. — Про детей. Про их имена. Про то, кто и что будет выбирать.
— Жень!..
Она остановила мою жалкую попытку её перебить.
— Ты не должен оправдываться. Я всё понимаю: ты написал это письмо давно. Задолго до меня. Задолго до многих событий в твоей жизни. Но ты думал про детей, хотел, мечтал, строил планы уже тогда. А я…
А ты носишь под сердцем моего ребёнка. И хоть этого никто не знал, моё чёртово письмо ударило рикошетом в самое незащищённое, хрупкое, робкое, неизвестное, пугающее само по себе, а ещё больше пугающее будущим, навсегда связанным со мной, о котором я, идиот, просил её забыть, не зная, что она, если и хотела бы, да уже не могла, и тут же в письме словно строил это будущее с другой.
— Можно я тебе объясню?
Она пожала плечами, давая мне слово.
