А потом уронил телефон, подхватил меня на руки и в одно движение положил спиной на кровать.
Скорость, с которой он срывал с себя одежду, получив моё молчаливое согласие, позавидовали бы спринтеры.
Разлетелись пуговицы рубашки. Упали на пол брюки. Я выскользнула из футболки, как бы она ни называлась, сорванной через голову.
— Скажи «нет» пока я ещё могу остановиться, — прошептал он, горячо выдохнув в шею.
— Да, — подняла я руки над головой и выгнулась, уступая.
Уступая ему и ещё двум товарищам по имени «прогестерон» и «эстроген».
Может быть, их имена звучат скучно и совсем не так сексуально, как их отголоски в моём теле, но тебе чертовски повезло, Моцарт, что против вас твоих мне не устоять.
— Будет быстро и жёстко, — прикусил он мочку уха, проложив дорожку жадных горячих поцелуев по моему телу. — Дольше я просто не смогу. Я адски соскучился.
— Мне чертовски нравится твой план, — обхватила я его ногами.
И одним прицельным снайперским ударом, и в несколько глубоких толчков была отправлена в нокаут немедленно. Вскрикнула, содрогнулась всем телом и улетела куда-то далеко-далеко, откуда не хотелось возвращаться, подчиняясь его рукам, его глазам, его словам…
— Детка, какая ты… Как я… — он мучительно выдохнул. — Спасибо!
Осторожно опустился рядом, и тяжело дыша, завалился на спину.
Я перекатилась на бок, чтобы на него посмотреть. Сердце сжалось: на животе алела свежая рана, даже две, словно его проткнули насквозь. Это плюс к старой ране от пули и шраму от операции. Я с трудом сдержалась, чтобы не прикоснуться к ними пальцами.
Мой воин, рыцарь, викинг. Самурай.
Мой повелитель прогестеронов и эстрогенов!
— Не расслабляйся, Моцарт! — улыбнулась я. — Это был только первый раунд.
— Но за первый я заслужил хотя бы поцелуй? — поймал он меня и подтянул к себе.
— Конечно, а ещё ужин, — сочно чмокнула я его в щёку. — И спасибо за цветы!
— Всегда пожалуйста, леди Моцарт, — положил он руку на мой ещё такой плоский живот. Горячую, тяжёлую, тёплую.
Руку отца. Руку мужчины, которого я любила, люблю и, боюсь, никогда не смогу разлюбить… и никогда не устану мучить.
— Леди Моцарт? — я оперлась локтями и теперь смотрела на сетку голубоватых вен на его сильной большой руке, что нежно гладила мою кожу. — Забудь. Это теперь просто секс. И отношения двух взрослых людей, которые нас ни к чему не обязывают.
Глава 36. Моцарт
— Нет, — упрямо твердил я, скармливая ей салат со своей вилки. — Никаких «только секс». Ничего не хочу об этом слышать.
Мы перебрались в мой номер. Вокруг горели свечи. В маленьком фонтанчике, создавая романтический уют, булькала вода. Смятые шёлковые простыни, на которых второй раунд, долгий и нежный, закончился моей полной и окончательной победой, и, как водится, фейерверком, которым взорвалась моя петарда в её благословенном теле.
Но моя коварная бандитка уложила меня на лопатки сегодня уже дважды: сначала, когда сказала, что ждёт ребёнка. Потом, когда заявила, что мы даже не пара. Что новый уровень наших отношений — исключительно горизонтальный и в топку всё остальное.
— То есть ты считаешь можно просто сказать: забудь меня, малыш. А потом вернуться, и всё будет по-прежнему? — облизала она вилку так, что я резко почувствовал, что готов к третьему раунду.
— Я хотел поступить правильно, малыш, — снова подцепил я политые соусом листья салата, руколы и креветку, но Женька отказалась, хотя я держал, подставив ладонь. Даже здесь потерпев фиаско, я отправил салат обратно в тарелку. — Я не хотел тебя обижать! Не хотел делать больно! — умоляюще смотрел я на неё.
— И всё же сделал, — легко соскользнула она с постели, где мы самым негигиеничным образом устроили ужин.
Я повесил голову. Если бы только был другой способ: безболезненный, с анестезией.
Но, увы, я его не знал.
Она была права. Грёбаная Ева её так не задела, как ранили мои слова. Мои чёртовы слова, за которые я проклинал себя каждый день. Особенно теперь, когда вышел.
Тогда, оттуда, с той стороны всё выглядело совсем по-другому.
Женька выдернула из-под меня простынь, чтобы прикрыться:
— Ничего уже не будет по-прежнему. Не спорь со мной напрасно.
Пройдя через всю комнату, она открыла дверцу холодильника и теперь изучала содержимое бутылок.
— Я и не собирался. Тебе нельзя волноваться. И пить виски тоже, — подал я голос, когда, проведя ревизию, она остановилась на квадратной залитой красным сургучом бутылке.
— Давай, теперь поучи меня как быть беременной, — равнодушно вернув на место бурбон, она достала гранатовый сок.
Она восхищала, удивляла, поражала и убивала меня одновременно.
Я её не узнавал. Я сходил по ней с ума. Но это новое Солнце нещадно жгло, жалило, иссушало и пугало меня до чёртиков. Мне думалось, это я выйду из тюрьмы другим человеком: сломленным, недружелюбным, недоверчивым. Но, наверное, я всегда таким был, поэтому чувствовал радость полной грудью, ощущал, как сладок воздух свободы, как прекрасна и удивительна жизнь, и наслаждался.
А она… Из порывистой, искренней, милой девочки она стала даже не женой Моцарта, она стала Леди Моцарт, Моцартом в юбке, наводящим ужас даже на меня.
