Вернувшись в дом, я забила голову разными грустными мыслями, только чтобы не выдать радость на лице. Я даже не знала, от чего она. От шоколада, от общения с Гансом. Но на душе было некое умиротворение, и мне хотелось это ощущение испытать вновь.
Ко мне подошла Эмма и задала вопрос:
– Все хорошо, Мария?
– Да, после уборки господин Отто не смог найти свой портсигар, но оказалось, он его оставил в другом месте, ему во время моего допроса его принесли.
– Хорошо. Я рада, что все обошлось и господин капитан не выдвинул обвинения против тебя.
– Да, это точно. Я пойду доделаю все дела свои.
– Можешь завтра все доделать, я вас всех жду на кухне, будем пить чай.
Последняя фраза меня просто сбила с толку. Эмма никогда с нами даже за одним столом не сидела, а я так вообще долго не могла привыкнуть, что можно есть за столом в хороших условиях, а тем более еду получше, чем в лагере. Мысли о том, что меня не сожгли, не положили на операционный стол, не положили вообще под мужчин в борделе, не дали на съедение собакам, не покидали меня. Что же я тогда для них, да и для кого – для них? Кто стоит за тем, чтобы мне остаться в живых? Так еще и чай позвали пить!
Я зашла в комнату горничных, чтобы сменить передник и поправить волосы, и вдруг одна из девушек сообщила, что у Эммы, оказывается, день рождения и она испекла лимонный пирог.
Все собрались на кухне. Никаких лишних фраз в адрес именинницы. Никаких подарков. Эмма даже отказалась от традиционного задувания свечей на пироге. Мне показалось, что ее будто беспокоило что-то, но она старалась держаться.
Ночью мне долго не приходил сон. Я вспоминала нашу беседу с Гансом и хотела понять этого человека, а также предостерегающие слова Эммы. Мне послышался тихий шум. Я решила посмотреть и вышла из комнаты. В конце коридора увидела чуть виднеющийся свет. Там была комната Эммы. Свет пробивался внизу из-под двери. Она прошлась по комнате, потом что-то сделала, и послышался звук, похожий на открытие чего-то. Вновь прошла вдоль комнаты и погасила свет. Я вернулась в комнату и легла в кровать. Часы показывали два часа, скоро подъем, а я будто спать и не собиралась.
– Мария! Мария! Просыпайся.
Я открыла глаза и увидела свою соседку по комнате, перед собой. Чуть не проспала. Точнее, почти проспала. Времени на сборы было в обрез. Но я поняла, что придется отменить все утренние процедуры и бежать на кухню. Все уже собрались для распределения и указания на кухне. Я выдохнула. «На этот раз пронесло», – подумала я, но надо было брать себя в руки.
В дом Ганса меня не отправляли, и он сам не появлялся на горизонте. Даже среди присутствующих офицеров в главном доме я не видела Ганса. Спросить у кого-то про него я не смела, и меня беспокоили разные мысли на его счет. «Где он? Что с ним? Почему я не вижу его, почему он не дает о себе знать?» Часто, проходя мимо его жилища, я смотрела на окна, но будто там никого не было, тишина, пустота. Я все ждала, может, меня отправят на уборку к нему, но таких распоряжений не было. Сама Эмма в последнее время была немного взвинчена, но на мне это сильно не отражалось, а вот другим доставалось по полной. В самый разгар мая начались частые проверки на территории поселения.
В главном доме постоянно требовалась уборка. Офицеры часто появлялись новые, среди старых кого-то не замечала. Даже поставщики продуктов стали вдруг меняться чаще, чем обычно. Шли какие-то перемены, о них часто говорили, но, что именно происходило, я не знала.
В один из дней Эмма всех собрала для срочного объявления. Приехало руководство из гестапо. Была объявлена проверка документов и личных вещей. Я знала, что ко мне могут быть вопросы несмотря на то, что мне было велено отвечать про свое происхождение совсем не то, что являлось на самом деле. За время пребывания на территории поселения в общении с горничными я смогла немного узнать польский язык. И по документам я проходила как полячка. Полячка родом из России. Подлога документов не было, я оставалась при своем имени и фамилии, а также откуда меня доставили.
Меня спасала фамилия мужа. А точнее, скорректированное однажды в документах благодаря Раисе окончание. После тех лет заточения я вышла на свободу со старыми документами. Но подруга позаботилась обо мне, и уже спустя несколько дней я имела на руках новые документы, чтобы в дальнейшем не являлась мне пятном моя статья. Сивковская Мария Никифоровна – так звучала моя новая фамилия, всего пять дописанных букв на окончании. В графе «национальность» значилось русская. По настоянию Раисы я должна была при трудоустройстве озвучивать версию, что являюсь вдовой польского учителя, который скончался по состоянию здоровья. Для Юры мне просто потребовалось бы дописать в его свидетельстве о рождении те самые пять букв, как и в графе «отец». Лишь однажды на допросе, тогда у немцев после леса я допустила оплошность и произнесла старую фамилию, но немец на это не обратил внимания, слышал начало – и ладно.