У дверей не было патрульного. Тогда я приблизилась к двери, чтобы постучать. Но дверь резко отворилась, и передо мной стоял Ганс. Он раскрыл дверь шире, отойдя в сторону, и показал жестом руки, чтобы я могла пройти.
Я зашла внутрь, прошла к столу, поставила корзину, обернулась и хотела спросить, требуется ли от меня что-либо еще. Ганс в этот момент приблизился ко мне слишком близко, взял руками мои локти, провел вверх к плечам, потом к шее. Окольцевав кистями своих рук мою шею, он двумя большими пальцами приподнял мой подбородок и посмотрел мне прямо в глаза. После чего правой рукой провел по волосам, касаясь лица, и тихо произнес:
– Ты специально это делаешь, да?
– Что именно? Не понимаю вас.
– Вот так ходишь, тихо, словно паришь над землей. Держишь осанку. Держишь тон. Держишь голову высоко, хоть и пытаешься вниз смотреть, но твой взгляд, он высокомерный, иногда исподлобья, может, иногда осуждающий, что ли, строгий, ты будто наказать меня хочешь, отругать, но держишь себя в руках. И казалось бы, вся такая идеальная, неприступная, ненавидящая будто всех, а внутри я чувствую девочку, которая просится на ручки, которую недолюбили, которую и не носили вовсе на руках.
– Вам показалось. Я всего лишь прислуга. Вы же знаете.
– Но тебе ведь не нравится ею быть.
– У меня нет выбора. К чему вы это все? Вы же знаете и понимаете.
– Что я знаю? Что ты здесь и не по своей воле – да. Но кто ты на самом деле, Мария?
– Что вы имеете в виду? В смысле кто я? У вас есть мое дело, документы.
– Я не об этом. И ты прекрасно знаешь, что я не об этом. Почему ты как неприступная крепость? Я тебе говорил, не бойся меня.
– А я не боюсь! Я не боюсь! Если я вам больше не нужна, разрешите откланяться.
– Еще что скажешь?
– Ничего.
– Уверена?
– Более чем.
– Хорошо, можешь идти.
– С вашего позволения.
Я вырвалась из рук, взяв корзину у порога с грязным бельем, и направилась к выходу, но Ганс тут же перегородил мне путь. Я наблюдала боковым зрением, как он смотрел на меня. Все его лицо словно пылало. Набравшись смелости, я повернулась и посмотрела на него так, как никогда не осмелилась бы посмотреть. У Ганса на скулах желваки ходуном заходили, будто он был в бешенстве. И я на миг испугалась. Он захлопнул передо мною дверь, которую я успела приоткрыть, и, подняв вдоль дверного полотна вверх свою руку, другой развернул меня к себе:
– Ты же знаешь, что я могу взять тебя силой. И сопротивление будет бесполезным.
– А кто же вам запретить может? – сдерживая свой дрожащий голос, произнесла я.
– Не хочу. Я не хочу этого делать так. Тем более с тобой. Неужели это так трудно понять?
– Что я должна понимать?
– Ты дрожишь. И твои глаза, они… Твои глаза, они наполнены слезами. Прости, я напугал тебя? Прости. Мари, я не хотел. Слышишь? Мари? Я не хотел.
Ганс убрал у меня из рук корзину с бельем и прижал к себе, целуя меня в макушку. Обнимая все крепче и крепче, повторяя, что не хотел меня обидеть и напугать. А потом отвел немного в сторону, провел пальцами рук под нижними веками глаз, вытирая слезы, и шепотом сказал:
– Ты мне нравишься. Слышишь? Ты мне нравишься…
– Вам нельзя так говорить. Нельзя нам так.
– А я не хочу так, как можно. Я не хочу просто тобою воспользоваться. Понимаешь?
– Чего же вы хотите от меня?
– Что я могу от тебя хотеть? Зачем ты задаешь такие вопросы?
– Господин…
– Я же просил.
– Хорошо. Ганс. Вы очень достойный мужчина, своими поступками вы это не раз доказали. Вы умны, красивы, думаю, перед вами ни одна женщина не сможет устоять. Я всего-навсего прислуга, мне нечего вам дать, ну может кроме одного. Я обязана выполнять все ваши поручения… и…
– Что ты такое говоришь? Ты мне не нужна для этого. Нужна, точнее, но не так. Я не хочу так.
– Я вас не понимаю. Я не понимаю, что вы хотите от меня.
– Что непонятного, Мари? Я пытаюсь до тебя донести свои чувства. И они по отношению к тебе очень теплые.
– Мы разные. Мы чужие друг другу люди. Война, в конце концов.
– По-твоему, это мешает чувствам?
– Каким чувствам? Что вы говорите, я не понимаю!
– Мари… Я больше не могу сам с собой вести борьбу, сопротивление бесполезно…
Ганс подтянул меня к себя, слегка взял за воротничок моего платья, а потом заключил в свои объятия и крепко поцеловал. Он поцеловал так, что у меня не было сомнений – я люблю этого мужчину! И мне больше всего хотелось быть с ним, зная и осознавая, что мы враги, но при этом просто два человека, у которых чувства!
Ганс целовал, не пытаясь оторваться, прислонив меня к стене, прижимая меня все сильнее и сильнее. Обхватив одной рукой мою шею, он слегка ее сжимал и впивался в меня так, словно долго ждал этого. Я сама не могла оторваться от него, и не было даже желания вырваться из его объятий.
С ним я не могла думать ни о чем. Любовь и разум оказались несовместимы. Мне хотелось продолжения, но мозг все же периодически включался и давал мне знаки, что надо остановиться. Я стала останавливать процесс, и Ганс тоже пришел в себя.
– Я очень хотел этого. Очень.
– Извините, мне не стоило…
– Не извиняйся. Ты ни в чем не виновата. Не разговаривай со мной на «вы», когда мы одни.