– Я, э-э-э… – пытаюсь ответить я. Сглатываю. – Я… – Делаю глубокий вдох. Нельзя же признаваться, что всего-то ищу посылку, которая, по мнению «Гермеса», была доставлена, но ее здесь нет, и они сказали, что она якобы в выбранном мной безопасном месте, но я не указывала никакого безопасного места и не могу зайти в аккаунт, где написано, о чем это они, потому что, кажется, у меня нет аккаунта. Невозможно признаться и в ужасном голоде, и в том, что единственно возможная для меня пища, скорее всего, прямо сейчас едет обратно в сортировочный центр или откуда там ее прислали. Или в том, что что-то в воздухе, он сам – его кожа, все его существо – просто невероятно пахнет. Сладко, кисло, с намеком на умами. – Сегодня… сегодня годовщина… смерти… моей мамы. Вот, – слышу я свои слова.
– Черт, – говорит Бен.
«Какого хрена!» – вторит ему голос в моей голове.
– Ох, мне так жаль. – Бен сжимает мое плечо.
Я не отвечаю.
– В общем, моя э-э-э… моя мама болеет, – говорит Бен.
– О боже! Мне жаль.
– Ага… Уже довольно давно. Ага.
Я чувствую себя ужасно.
– Какой диагноз?
Бен смотрит в какую-то точку на стене фабрики, снимает руку с моего плеча, позволяет ей повиснуть. Замечаю, что его ветровка порвана прямо над левым карманом, а весь бок в грязи. Снова смотрю ему в глаза, когда он отвечает:
– Короче, рак. Ага.
Через запах грязи я узнаю намек на приятное резкое железо.
– Боже, мне так жаль.
Он пожимает плечами. И тоже смотрит мне в глаза:
– Все в порядке. Ну, знаешь. Это часть жизни, ведь так?
– Ага, – соглашаюсь я. Мое дыхание слегка участилось. Осознаю, что никогда раньше не оказывалась в таком положении – перед запахом человеческой крови, когда так хочется есть. Подростком, голодая, я не ходила в школу, а дома пахло только маминой едой и ее телом – наполовину мертвечиной и наполовину животным. – Ага. Наверное.
– Хочешь подняться в мою студию и немного посидеть вместе?
Перевожу взгляд с Бена на почтовый ящик и обратно.
– Ага, хорошо. Но мне нужно, – я указываю на телефон, – кое-что сделать. Потерялась посылка. У тебя есть зарядка?
– Да-да, в студии, – кивает Бен.
Пока мы идем по коридору к лифту, я спрашиваю, не поранился ли он.
– Ах да. – Его щеки краснеют. – Подрезала машина, упал, как-то так. – Он показывает рукой, какую траекторию прочертило его тело в воздухе, а затем хлопает ладонью по другой руке.
– Вот черт!
Я захожу в лифт последней. Велосипед ровно по размеру кабины. Выбирая на панели кнопок «C», Бен чуть наклоняется вперед и морщится от боли. Лифт начинает подниматься. Разглядываю грязь на ноге, бедре и одной из рук Бена. Вижу царапины на его ладони там, где она выглядывает из рукава.
– Водитель остановился? – спрашиваю я.
– Нет, просто умчался.
– Вау! Бывают же люди.
Качаю головой. Облизываю губы. Лифт открывается.
– Ага, теперь придется… – Он приподнимает вторую руку, в ней прозрачный пакет из аптеки. Внутри несколько упаковок пластырей и бинтов.
– Конечно.
Мы идем и молчим. Я не знаю, от кого исходит эта неловкость – от меня или от него. Я часто замечаю, что люди замолкают, поделившись со мной чем-то личным; может быть, потому что я не реагирую так, как они хотят, чтобы человек отреагировал, или не выдаю им достаточно сочувствия или советов. Еще я странно чувствую себя сейчас рядом с Беном, потому что знаю, что могла бы, если бы захотела, дать его маме жизнь без предела, хотя бы и неполноценную; что, если бы он захотел, я могла бы сделать так, чтобы ему до самой смерти не пришлось думать о том, как он потеряет маму.
Когда мы доходим до нужной студии, я уже почти успокоилась.
– Ну вот, пришли.
Пока Бен закатывает велосипед, я держу дверь. На мгновение наши тела соприкасаются. Бен краснеет. Прочищает горло.
– По сути, все как у тебя. Кроме крючка. – Он указывает наверх, туда, где в моей студии висит подаренное растение. Но здесь потолка не видно. Он затянут серебряной фольгой. В центре фольга провисает. – Короче, это тут, чтобы сохранять тепло. В здании нет отопления, а электричество дорогое, так что…
Я вижу размытые отражения наших лиц в фольге. Мое попало на складку и искажено – будто лицо демона. Лицо Бена растянуло – вышел очень широкий нос и расстояние между глазами; он похож на рыбу. Я представляю, как мое отражение пробирается ближе к отражению Бена. Оно скользит по провисшей средней части фольги, через все складки и трещины и, достигнув отражения Бена, не останавливается, но вместо этого полностью соединяется с его рыбьим лицом и поглощает его. Делаю глубокий вдох.
– Изобретательно. – Опускаю голову. – И работает?
– Зарядка вон там. – Бен показывает рукой.
– Спасибо. – Я подключаю телефон и пробую создать аккаунт на сайте «Гермеса».
Бен все еще смотрит на потолок.
– Ага, работает. Ну… в теории что-то это делать должно. Да, наверное, я на самом деле не знаю, работает ли. – Он замолкает на пару секунд. – Если хочешь, можешь сесть на тот ящик.
