– Он считает, что сейчас времена Второй мировой.
– Странно, наверное.
– Что? – говорит женщина.
– Да так, просто, наверное, странно быть тут, но при этом думать, что сейчас Вторая мировая война. – Кажется, я сморозила какую-то глупость. Пытаюсь исправиться. – Очевидно, – прочищаю горло, – наверное, это не очень просто.
– Хм-м, да. – Женщина улыбается. – А вы…
– Лидия, дочь Джулии. Вы знаете Джулию?
– Джулию знаю, да. Ей тут сложновато, думаю, особенно потому, что она младше многих других постояльцев. Наверное, вы волнуетесь.
– О нет, не настолько, – произношу я, не подумав. – Точнее… Да я не знаю. Не задавалась этим вопросом.
Женщина делает шаг вперед, и дверь за ее спиной захлопывается.
– Вообще, я присматриваю за вашей мамой и успела с ней хорошо познакомиться.
– О боже! Простите. Что она такая. Я знаю, она может быть невыносима.
Мне становится стыдно от собственных слов. Женщина качает головой.
– Спасибо, – добавляю я. – А этот Фред ее не беспокоит?
– Мы стараемся, чтобы они не встречались, – отвечает женщина.
– Как у нее дела сегодня? – спрашиваю я, хотя от ответа не будет пользы. Очевидно, «хорошо» для «Розового сада» – на самом деле плохо; это значит, что мама считает себя человеком. А «плохо» – на самом деле вообще что-то третье: состояние, в котором она понимает, что она вампир, но все равно не в себе.
– Лучше. Намного лучше, чем раньше, – говорит женщина.
– Очень хорошо.
– Она просит сладостей – видимо, из ее детства.
– Правда?!
Поразительно. Никогда по-настоящему не задумывалась о времени, когда мама ела человеческую еду. Не то чтобы я никогда не представляла ее человеком. Я знаю, когда-то она им была. Но ведь правда – то же самое тело, в котором моя мама живет сейчас, на счету которого уже несколько веков существования, в начале этого существования переваривало не кровь, а фрукты, и овощи, и мясо, и сладости. В мозгу моей мамы, в организме, который сейчас находится всего в нескольких десятках метров от меня, должны храниться воспоминания о настоящей пище, о том, что он чувствовал, переваривая ее, о разных вкусах.
– Каких сладостей? – после паузы спрашиваю я.
– Я записала кое-что. – Медсестра достает из кармана и протягивает мне вырванный из блокнота клочок бумаги.
«Куих талам пандан, чендол, пандан каламай». Мне смутно знакомо только слово «пандан»: ярко-зеленые листья, которые называют ванилью Юго-Восточной Азии. Я видела пост, как кто-то смешал его пудру с желе из агар-агара и украсил сверху взбитыми сливками из баллона.
– Не знаю, можно ли их найти, но если бы в следующий раз вы что-нибудь принесли, это пошло бы ей на пользу.
– Возьму с собой? – киваю я на листок.
– Конечно, – говорит женщина и спрашивает: – Ваша мать выросла в Малайзии?
– Ну да, в основном. Но дедушка был британцем, и в какой-то момент они переехали в Англию.
Мне самой сложно было поверить, что я делюсь историей живого человека, а не вымышленного персонажа. А ведь этот крошечный факт – один из немногих, рассказанных мне мамой о ее отце; и еще тот, что они вместе плыли на корабле, – это было задолго до самолетов.
– А ее мать, ваша бабушка, была малайзийкой?
– Ага. – Я почему-то краснею, как будто вру.
Большую часть моей жизни мама не говорила о своих родителях или обратившем ее вампире, так что очень долго, пока была ребенком, я вообще не задумывалась о моменте ее появления на свет, а просто представляла, что каким-то образом она существовала всегда, без родителей и без создателя.
– С моей мамой было так же. С возрастом она стала хотеть сладостей из родных мест. – Женщина улыбнулась.
– Спасибо вам.
– Если захотите связаться со мной лично, чтобы узнать, как у нее дела, можно просить на ресепшен позвать меня, когда приезжаете или звоните, меня зовут Кеми.
Когда отвечаю на ее рукопожатие, замечаю огромный синяк в форме рта у ее локтя. Я ахаю. Кеми только вновь улыбается и уходит.
Листок со списком сладостей похож на капсулу времени, древний артефакт – какие-то факты о далеком предке, а не о собственной матери.
