Я свернула записку Бена пополам и положила ее в рюкзак. Не хотелось о ней думать. Как и о том, чья кровь (хотя я, можно сказать, только пригубила ее) все еще текла в моих венах, том, чьей крови я не могла перестать желать. Пусть, высосав ее из полотенца, я осталась собой, на те несколько секунд в студии Бена, когда мои зубы были так близки к его плоти, я почувствовала себя невероятно, нечеловечески могущественной – и это пугало. Не хочется использовать насилие; хочется быть кем-то, кто вносит вклад в общество, а не крадет у него, кем-то, кто помогает людям, а не причиняет им вред. Я вышла на пробежку в футболке с влажными пятнами, с рюкзаком на спине – и куклой внутри рюкзака. Я добежала до самого вокзала Ватерлоо и там рядом наконец купила новую одежду.
Я определенно не из тех, кто воспринимает поход по магазинам как терапию. Обычно я этот процесс ненавижу. Мама брала меня с собой. Приходилось сидеть в примерочных на маленьких стульчиках (на самом деле предназначавшихся не для детей, а для сумок) и смотреть, как мама раздевается и пробует разные наряды, как будто разную кожу. Она сама этого не замечала, но для каждого ее лицо принимало выражение, которого она ожидала бы от человека в такой одежде; она надувала губы или доставала из сумки очки и надевала их или снимала. Она всегда наносила бледный тональник, а щеки подкрашивала светло-розовыми румянами, из-за чего ее кожа казалась кожей белого человека, натянутой на полуазиатское лицо.
Как же неприятно было наблюдать, как мама раздевается. В примерочной, с зеркалами с трех сторон, сложно отвернуться. Мамины руки и скрытое под макияжем лицо были довольно темного тона, но одежда закрывала более светлую кожу; словно мама прятала белое тело своего отца. Ее обратили не младенцем, как меня, и не в молодости, так что ее человеческая ипостась успела пройти время своего расцвета – и именно такому телу и пришлось жить дальше, телу, уже не способному легко худеть; телу с уже больными деснами.
Рядом с театром «Олд Вик» я зашла в небольшой магазинчик. Там продавались пластинки и одежда. Я купила джинсы, шорты, пару рубашек, куртку и свитер. Последний не очень соответствовал моему вкусу – хотя не уверена, что у меня вообще есть вкус, а свитер был весьма специфический, немного китчевый, – но чем-то он мне приглянулся. Спереди – простой рисунок часов, рядом с двойкой и десяткой – почти незаметные бежевые глазки. Шорты – для мальчиков от десяти до двенадцати лет. Куртка – мужская, размер XS. Старая футболка отправилась в мусорное ведро прямо в примерочной, и я надела свитер с часами. Выходя из магазина в одежде, которую не пропитывала разбавленная водой кровь Бена, я почувствовала себя немного лучше.
В книжном под мостом Ватерлоо я выбрала несколько монографий. Одну – про скульптора Мирослава Балку[12]. В ней были фотографии его работы How It Is, выставлявшейся некоторое время назад в Турбинном зале «Тейт Модерн», и тогда я затащила маму посмотреть на нее. Еще я думала, что маме понравится The Weather Project Олафура Элиассона[13]: он подвесил под потолком большое зеркало, сымитировал заходящее солнце и разместил под ним сухой лед, создавая иллюзию дымки от жары. Но мама сказала, что не очень-то скучает по солнцу. Эта вещь не оправдала и моих ожиданий. Но нам обеим очень понравилась How It Is, огромная коробка с полной, абсолютной темнотой внутри – весь попадавший в нее свет поглощался черным войлоком обивки. Мы сели в самом дальнем углу, в темноте, не позволяющей различить ни черточки лиц друг друга. Темнее, чем ночью. Тьма, которую не могли преодолеть мои глаза. Там было невероятно спокойно.
– И о чем эта работа? – В первый и единственный раз мама заинтересовалась смыслом произведения искусства.
Я объяснила, что работа основана на романе Сэмюэла Беккета о человеке, который ползет по грязи, но мама покачала головой и закатила глаза.
– Очень глупо и претенциозно. – Она ненадолго замолчала. – Эта работа про нас.
Также я взяла книгу о Йозефе Бойсе[14] и еще одну – «Корень здоровья: еда Земли» с подзаголовком «Как использовать землю и ее дары, чтобы вырастить самые питательные овощи». Все вместе стоило четырнадцать с половиной фунтов. Книга о еде – всего пятьдесят пенсов. Когда я расплачивалась, мужчина, будто бы случайно все время возникавший рядом со мной, пока я изучала полки, сказал:
– На диете, детка? Знаешь, мужчинам нравится, когда за что-нибудь можно подержаться.
