Примерно лет в тринадцать я начала задумываться о нашем происхождении. И однажды со школьного компьютера погуглила мифы о монстрах и прочитала про лангсуира – подобное вампиру существо из малайзийского фольклора. Лангсуир – призрак женщины, умершей от шока при известии, что ее ребенок родился мертвым. На родильном ложе несчастная мать захлопала в ладоши, преобразилась и улетела в ветви дерева. На задней части ее шеи, под очень длинными черными волосами, появился второй рот, его назначение – пить кровь живых существ. Я задумалась: не была ли и моя мама лангсуиром, не была ли она создана не другим вампиром, а собственным горем, рожденной травмой – без «вампирьей» родословной? Может быть, я – мертвый ребенок, которого моя мать каким-то образом воскресила и назвала вампиром, но на самом деле я – что-то совсем другое. А если это так, то понятнее становятся и другие моменты нашей жизни. В большинстве азиатских культур, как оказалось, нет такого почтения к монстру-вампиру, как на Западе; большинство «кровососов» – женщины, сами виновные в своем монструозном состоянии – из-за прижизненных грехов, договора с дьяволом, ревнивого или неуравновешенного характера. Может быть, мама ненавидит себя за то, что не смогла удержать свою человечность; может, она ненавидит во мне причину, по которой ее потеряла. Я заработала болезненную оплеуху, когда однажды ночью, пока мама спала, я перекатила ее на бок и подняла волосы, проверяя, есть ли там второй рот. Пришлось рассказать ей о моих предположениях, что она такое.
– Не говори глупостей! – отчитала меня мама.
Но тот случай позволил мне узнать об обратившем ее вампире. Со злостью и раздражением мама поведала о белом британце, приехавшем в Малайзию как представитель колонизаторов. Многих женщин он просто высосал, но ее по какой-то причине заставил выпить своей крови, превратив в то, чем являлся сам; по ее тону стало понятно, что она предпочла бы умереть, что лучше быть едой, чем быть нами. Зная, что и отец мамы – британец, я спросила, не ее ли папа тот вампир. Но услышала:
– Заткнись и отправляйся в постель. Он был плохим человеком, он многих убил.
Непонятно, как относиться к списку сладостей в моих руках. В нем есть что-то грустное. Как будто это единственная оставшаяся после убитой девочки вещь, которую мне только что показал детектив. Как будто он спросил меня, ближайшую родственницу покойной: «Мы думаем, это ее, – можете вспомнить?»
Складываю листок и убираю в рюкзак, а потом смотрю на экран телефона. Осталось придумать, куда деть еще двадцать минут до встречи с мамой.
Как все-таки причудливо. Она ведь не только выглядит слишком молодо для подобного заведения, ей еще и очень далеко до конца жизни, в отличие от остальных здесь. В конце концов моя мама покинет это место, а они встретят тут смерть; в какой-то момент, если у меня будут деньги, я перемещу ее куда-нибудь еще, а потом куда-нибудь еще, продолжая жить своей жизнью – без нее.
Снова откидываюсь на спинку стула. По комнате развешаны плакаты. Читаю их один за другим, начав с ближайшего слева и двигаясь взглядом по периметру комнаты по часовой стрелке. На одном написано: «Будь наилучшей версией себя»; на другом, в котором нет никакого смысла, нарисована красная роза в зажатых ладонях и написано курсивом: «Ее нужно лелеять от начала до конца» – и большими, жирными прописными буквами: «ЗАБОТА О КЛИЕНТАХ»; на одном из плакатов напротив уродливые акварельные цветы обрамляют розовые буквы – «Нелюбимая работа – СТРЕСС. Любимая работа – ПРИЗВАНИЕ». Плакаты заставляют меня печалиться за человечество. Но один ненадолго привлекает мое внимание – не до конца понимая его смысл, я испытываю беспокойство. «Тебе столько лет, сколько ты думаешь», – утверждают голубые буквы. Я возвращаюсь к цветным бусинам. Одну за другой провожу их по проволоке. Желтая, синяя, красная, желтая, синяя, красная, синяя, красная, синяя, красная…
