– Точно, – ответила я, посмотрев ему прямо в глаза, сжимая в руках покупки и испытывая острое желание стукнуть его томами по голове или укусить его прямо там, посреди белого дня, в одной из самых оживленных частей Лондона, перед двумя детьми, играющими в песочнице на краю набережной, перед уличным артистом, замершим в позе аллегории справедливости, перед всеми людьми, наслаждающимися бургерами и напитками в соседнем ресторане. Я посмотрела на человеческую шею. Кожа мужчины казалась тонкой и слегка глянцевой, как калька – бумага, на которой не задерживается акварель. Его кожа казалась тонкой везде, как будто ее истощила какая-то нездоровая жизненная привычка, может быть, наркотики или алкоголь, хотя, возможно, он просто старше, чем хочет выглядеть.
Я быстро ушла, чуть ли не убежала, чтобы не дать себе даже мизерной возможности реализовать захватившие меня желания – они никогда не были такими сильными. По пути к бывшей кондитерской фабрике я наконец забрала сухую свиную кровь, которую доставили в дом в глубине квартала недалеко от станции Воксхолл. Вернувшись в студию, я попыталась поесть этой, по сути, пудры из крови – настолько сухой и непохожей на свежую кровь, насколько возможно, – в попытке утолить голод, но меня чуть не вывернуло после первого же глотка смеси с теплой водой. Кровь Бена, из свежей раны, имела вкус жизни, то есть радости, а эта высушенная свиная кровь из контейнера, в которой содержался опыт и воспоминания десятков свиней (несмотря на этикетку, определенно не с органической фермы с сертификатом Королевского общества по предотвращению жестокого обращения с животными, а из обычного свинокомплекса), имела вкус смерти и страданий.
– Лидия? – Внутренняя дверь в приемную «Розового сада» снова открыта. – Здравствуйте. – Это доктор Керр.
– Ой, да. Я… – Моргаю, возвращаясь в настоящее. – О да, господи, точно, здрасьте.
– Мы готовы идти?
– Простите, я как будто на другой планете, – смеюсь я. – Просто я читала эти плакаты. Они довольно, э-э-э…
Ожидаю услышать что-то вроде «Безвкусные, правда?» или «О да, они ужасны», но доктор Керр молчит; выражение его лица тоже не меняется. Он просто смотрит на меня, слегка улыбаясь. И в конце концов говорит:
– Подожду вас. Не торопитесь.
– Хорошо, но я готова, надо только…
Я смотрю на открытый рюкзак у своих ног. Из него выглядывает голова куклы, повернутая лицом к доктору Керру. Я вижу, что его глаза проследили за моим взглядом и теперь спускаются к кукле. Он снова молчит. Просто продолжает улыбаться.
– Я буду прямо за дверью. – Доктор Керр выходит.
По дороге к маминой комнате он готовит меня к встрече:
– Ей сегодня хорошо. На вид она спокойная, понимает, кто она, и очень добра к персоналу – раздала всем сестрам по шоколадке из своего холодильника. Она настроена очень дружелюбно. Надеюсь, это значит, что вам будет проще с ней разговаривать.
– Хорошо.
– Не хочется, чтобы она слишком расстроилась из-за вопроса о том случае с сестрой, но если бы вы могли его упомянуть… Нет необходимости укорять ее. Нам важно узнать, как она себя чувствует, и если ей плохо, то в чем может быть причина. Но не волнуйтесь слишком сильно; есть вероятность, ей поможет просто увидеть знакомое лицо.
Мы останавливаемся рядом с маминой дверью. Деревянная табличка, украшенная английскими розами, с именем «Джулия» на прикрепленном в центре скотчем бумажном прямоугольнике.
– Я буду недалеко, так что потом зайдите ко мне, – заканчивает доктор Керр.
Мама сидит на стуле перед зеркалом и изучает свое лицо. Мне здесь не очень нравится. Тут странным образом смешиваются ее вещи и вещи «Розового сада», которые она бы никогда не купила, например, лампа с абажуром из мятой ткани и картина на стене – корова у реки на краю леса. Похожа на гравюру с картины кого-то вроде Уильяма Генри Дэвиса[15]. Кажется, что комнату обставили по вкусу вполне конкретного типа белых англичан, чей расцвет жизни пришелся на 1930-е или 1940-е.
