– Мама. Ты меня слышишь? Это твоя еда. Это важно.
– Она умерла у меня на руках.
– Да сколько можно!
Я ставлю контейнер на столешницу: тут есть маленький электрический чайник, микроволновка, посуда для нее и кружки. «Какое печальное место», – думаю я. Предполагается, что здесь у каждого своя ванная, холодильник, кухня, но это не кухня, а одно название. Будто бы кухня, какой она должна быть, сбросила все, чем она обросла, и остались только голые кости. Я поворачиваюсь к маме. И понимаю, что не могу смотреть на нее, пока она выглядит такой грустной, пока она, по сути, горюет по мне. Закрываю глаза.
– Она не умерла, мам.
– Я плохая мать.
– Мама.
– Лидия! – огрызается она.
Я открываю глаза:
– Видишь, ты все-таки вспомнила, кто я!
Она смотрит на меня – очевидно, что узнает. На ее лице такое же выражение, с каким она ругала меня, когда я была подростком. На несколько секунд наши глаза встречаются. Но потом знакомая гримаса сходит, на мамином лице снова нет никаких эмоций, и она говорит с аристократическим британским акцентом:
– Какое красивое, европейское имя.
Глубоко вздохнув, снова поднимаю контейнер и повторяю:
– Это. Твоя. Еда.
– Еда?
– Да, чтобы ты ела, когда закончится запас из холодильника.
– О, спасибо, – благодарит она и моргает. Потом улыбается моему отражению, и я вижу ее протезы. Два ряда идеально белых тупых зубов: чужая, человеческая улыбка на родном лице.
– Тебе нужно есть. – Я решаю не поднимать вопрос укуса. То, как мило она улыбается мне в зеркале, убеждает меня, что она не вспомнит. – Но ты должна есть
Ее взгляд невинен.
– Здесь?
– Да, здесь. Когда никого нет.
Мне не хочется это произносить. Я услышала то же самое, когда пошла в школу, и помню чувство, с каким узнаешь о необходимости скрывать от других людей такой жизненно важный процесс, как прием пищи. Когда мне было четыре, мама перед садиком подогревала в кастрюльке свиную кровь и переливала в добротную фляжку: она купила мне термос – не обычный вариант с чашечкой и носиком, а с вытягивающейся из крышки непрозрачной пластиковой соломинкой, позволявшей спокойно есть, не привлекая к себе внимания. Воспитателям рассказали о моем расстройстве желудка, из-за которого мне можно только жидкую пищу; а мне наказали никому никогда – никогда! – не говорить о содержимом фляжки.
– От этого зависит твоя жизнь, – услышала я. – И если кто-то узнает, тебя навсегда у меня заберут.
Теперь этого не повторить, потому что маму уже навсегда у меня забрали; или, если честнее, я навсегда оставила ее.
– Люди здесь не поймут, если увидят, что ты ешь свою специальную еду, слышишь? – говорю я теперь. – Они привереды и не любят то, чего не понимают.
Мама прилежно кивает.
– Хорошо.
Я закрываю шкафчик.
– Эм, мам? – слышу я свой голос. Поправляюсь: – Точнее, Джулия?
Она кивает. У нее очень добрый взгляд.
– Знаешь, Джулия, я тут кое с кем познакомилась и кое-что сделала. Не уверена, не было ли это ошибкой.
Она наклоняет голову, а я пытаюсь продолжить:
– Я…
Слова «выпила его кровь» повторяются и повторяются в голове, но тут я понимаю, что ничего хорошего не выйдет, если произнести это вслух. Никогда бы не вышло ничего хорошего, в каком бы состоянии она ни была, кем бы себя ни считала. Когда я смотрю в ее глаза, вижу только человека; она не поймет.
– Короче, все хорошо, – заканчиваю я. – Наверное, все будет хорошо.
– Уверена, что все будет хорошо, – кивает мама.
Я не смотрю на нее. Не понимаю, как вести себя, когда она такая. Не могу по-настоящему осознать, кто эта женщина передо мной. Не моя мама, такая, какой знала ее я, но и не та, кем она была до того, как ее обратили. Это как отыгрыш в настоящем другой реальности: в которой она обычный человек и этнически стопроцентная англичанка. Она словно оправдывает ожидания этой комнаты с ее декором. Я сосредотачиваюсь на застежке рюкзака, притворяясь, будто заело молнию, вспоминаю о маленькой бумажке в переднем кармане – списке сладостей из маминой человеческой жизни, и у меня начинает немного кружиться голова – как будто собственное тело отказывается держать меня в вертикальном положении.
– Мне нужно идти.
Надеваю рюкзак, подхожу, останавливаюсь прямо перед мамой. На самом деле я не очень хорошо умею прощаться с ней, да и здороваться, даже когда она по-настоящему присутствует в своем теле: и человеческая, и демоническая половинки.
– М-м-м… короче, тогда… пока, – говорю я и неловко прикасаюсь к ее плечу.
Уже собираюсь повернуться и уйти, но она хватает меня за руку. Зрачки расширены. Костяшки пальцев почти белые. Раздается шепот:
– Будь осторожна!
Я хмурюсь, она шепчет громче:
– Здесь бродит мужчина.
– Все хорошо, мама, это доктор.
– Ему нравятся женщины, которые выглядят как ты. Он пойдет за тобой, если тебя увидит. Он кусается. – На ее лице отражается отчаяние.
– Серьезно, со мной все будет в порядке.
– Нет-нет. – Она качает головой.
– Хорошо. Как скажешь. Я буду осторожна. – Высвобождаю руку из ее хватки. – Мне нужно идти.
По пути к двери я вижу, как на ее лице неожиданно проступает грусть и желание спать; медленно моргая, она смотрит, как я ухожу.
