Доктора Керра в коридоре не видно. Я поворачиваю налево, к распашным дверям, ведущим наружу, во двор, а не направо, к приемной. По пути я размышляю о том, о чем задумываюсь довольно часто: может ли быть, что мама обратила меня вскоре после рождения не для того, чтобы спасти (как она всегда говорила), а для того, чтобы я заботилась о ней в будущем.
В момент обращения я была слишком маленькой. Но она рассказывала, как это случилось. Что я сильно болела. Что она ночью пробралась в детскую реанимацию, где меня держали, отключила меня от мониторов, открыла инкубатор и вытащила меня, как куриное яйцо. Она прижала меня к своей коже – хотя, в отличие от яйца и птицы, это моя кожа грела мамину, а не наоборот. И тогда мама укусила меня за шею, держа мою голову на одной ладони, а тело – на другой, и, по ее словам, я даже не заплакала. Потом она укусила свою руку и заставила меня сосать ее. Первая еда в моей жизни. Еда, прогнавшая смерть.
Когда мне было девять или, может, десять, мама призналась, что мое обращение – главная ее жертва, самое серьезное решение в ее жизни, «ведь я не знала, вырастешь ты или останешься младенцем навсегда и навсегда будешь на моей ответственности». Но теперь я задаюсь вопросом: а не знала ли она откуда-то, что на самом деле я продолжу расти? Может быть, ее рассказ должен был заставить меня почувствовать себя в долгу. И если это так, то это сработало. Это оправдывало ее поведение, пока я росла. Ее безумства и перепады настроения, ее ненависть к себе. Все во мне, что боится перемен, что заставляет считать, будто я все делаю не так, что я на неверном пути, что я чем-то плоха, – все это пришло от матери, но я всегда прощала ее. Однажды она поделилась воспоминаниями о своем беспокойстве перед моим рождением: вдруг я окажусь настоящим демоном – просто тенью с глазами, обволакивающей людей и высасывающей из них все человеческое. Я тогда ждала продолжения типа «но ты оказалась…» или «но зря я беспокоилась», однако его не последовало. И вот я думаю, не была ли я полезна для нее только как объект: куда она могла вылить все то, что презирает в себе; который могла вырастить в ненависти к самой себе, чтобы не быть одинокой в своих чувствах. Как-то раз она сказала: «Мы обе были взращены не от рождения, а от смерти. От конца, а не от начала, и мы будем существовать вместе, пока не умрем снова и мир не умрет вместе с нами».
Теперь мы не вместе. По-настоящему не вместе. И во мне есть силы наконец начать свою жизнь. Но почти не сомневаюсь – ноша маминого одиночества всегда будет лежать на мне.
Обратно в Лондон я еду поездом до вокзала Виктория. Не знаю почему. Всего через три минуты должен был прийти поезд до Сент-Панкраса – приятнее, чище и быстрее. Подозреваю, это какое-то мелкое проявление аутоагрессии. Я не считаю, что не достойна более приятной дороги, но чувствую, что заслуживаю длинного и некомфортабельного путешествия в грязном старом поезде. В вагоне почти никого нет. Я выбираю группу из четырех сидений с металлическим столиком посередине. Сажусь, вытираю поверхность стола рукавом, откидываюсь на спинку и закрываю глаза. Когда поезд трогается, я смотрю на поля за окном. Мы проезжаем несколько ручьев; я вижу зайцев по краям частично затопленных полей, церкви, школы с детьми на площадках – обеденный перерыв. После длинного моста я снова закрываю глаза, чувствуя облегчение при мыслях о реке между мной и мамой.
Позже, после обеда, я опять в галерее, счищаю этикетки с винных бутылок (их около пятидесяти), которые на открытии выставки – послезавтра – будут использоваться как подсвечники. Я стою над технической раковиной в комнате с чистящими средствами в углу (видимо, ее используют как кладовку). Делаю перерыв, чтобы отправить доктору Керру письмо – рассказать про утро и извиниться, что не нашла его, уезжая. Передо мной забрызганное краской мутное зеркало. Оно не позволяет заметить, как в дверном проеме за мной появляется Гидеон. Голос – первое, что сообщает о его присутствии.
– Здравствуй.
Я блокирую телефон, запихиваю в карман и оборачиваюсь.
– Извини, не хотел тебя напугать. – Он улыбается.
– Вам нужна эта комната? – Я начинаю протирать стоящие на сушилке бутылки.
– Нет. – Он проходит внутрь и закрывает дверь.
Мелькает тревожная мысль: он знает о краже куклы и пришел поговорить об этом. Но он продолжает:
– Я встречаюсь со всеми. Проверяю, как у вас дела.
– О, у меня все хорошо. – Я кладу полотенце, поднимаю одну из бутылок с этикеткой и опускаю ее в наполненную мыльной водой раковину. – Спасибо.
Гидеон одет примерно так же, как когда я его увидела в первый раз. Рубашка с высоким воротником, темный пиджак и брюки. Сияющие коричневые остроносые туфли. Но воспринимается он совершенно иначе, другим человеком. Более открытым и дружелюбным.
– Ты Лидия, да? Продолжай, – говорит он, указывая на бутылки. – Не обращай на меня внимания.
– Ага.
Я не поправляю его «Лидия» на «Лид». Кажется неприличным кому-то в моем положении
