Не доехав до своей остановки, я выхожу возле Трафальгарской площади. В моем сознании родилась идея. В университете я проводила перформансы, во время которых садилась на различные долгоживущие материалы: пластик, деревья, камень – и приклеивала к ним свое тело, кожу, участок за участком, или постепенно соединяла себя с материалом, глиной или гипсом, а места соединения раскрашивала, чтобы кожа выглядела как продолжение материала – кора дерева, мрамор, цемент… Мне хотелось заставить зрителя поверить, что я часть этого материала, а он – часть меня. Думаю, эти работы проистекали из какого-то наивного и детского желания быть принятой такой, какая я есть. Чтобы мое тело видели таким, какое оно есть: нестареющим, вечным – по-знакомому человеческим, но одновременно и нет. Зрители смотрели, как я работаю с клеем, и, скорее всего, чувствовали, что не до конца понимают смысл произведения, но ведь ни при каких обстоятельствах нельзя написать в биографии или этикетке на стене «художник – вампир». Как минимум мне бы никто не поверил; просто возникло бы беспокойство о моем душевном здоровье. Большинство зрителей предполагали в отсутствие объяснения, что замысел кроется в высказывании на тему расы, ведь я выгляжу не так, как все. Но сейчас я чувствую порыв вернуться к живописи, поработать в небольшом, четко ограниченном пространстве: на куске холста, деревянной доске, или листе дорогой бумаги, или, может быть, даже на шелке, который предпочитал папа, – и посмотреть, не смогу ли я найти свой образ в творчестве, попробовать каким-то способом определить свою суть, отделить себя от маминых догм и ее предрассудков, в пространстве, которое предпочитал мой отец-человек. Я пока не уверена, какую форму примет картина или какую форму в ней приму я, но я перехожу улицу, сквозь машины и толпу, по направлению к Cass Art[17].
До открытия выставки в «Кактусе» остался день, мне нужно быть в галерее. Но я проснулась слишком рано. В здании стоит абсолютная тишина. Решаю пока не вставать и включаю на ноутбуке кулинарный сериал «От шефа» – эпизод про буддийскую монахиню из Кореи. Закрыв глаза, слушаю, как она рассказывает про храмовую еду; есть что-то приятное, когда кто-то говорит на непонятном тебе языке. Пытаюсь услышать слова, значение которых смогла бы угадать, но не выходит. Время от времени ведущий упоминает грибы; иногда раздаются звуки: кто-то режет овощи, кипит вода, шипит масло, миски ставят на деревянный стол. Порой я задумываюсь о том, не выбрала ли бы я именно такую, простую, жизнь, если бы была человеком.
Я открываю глаза и беру в руки телефон. Сообщение от Йе-Йе – старой школьной подруги. Оно начинается с «Привет, Лидл» – такое прозвище она для меня придумала. Помню, каково мне жилось тогда с тем именем; с ним было уютно; именно «Лидл», а не «Лидия» казалось мне настоящим именем; думаю, потому что рядом с Йе-Йе я не чувствовала себя чужой. Нас оказалось всего двое на всю школу – детей с азиатскими корнями, и поэтому Йе-Йе отчасти понимала причины, заставлявшие меня считать себя – и окружение этому способствовало – не такой, как все. Перемены мы проводили в классе. Вместе игнорировали детей, обзывавших нашу еду странной, мол, в моем термосе наверняка суп из собачьего мяса, а обеды Йе-Йе просто отвратительные, хотя на самом деле это была всего лишь сбалансированная пища: кусочки тофу, бок-чой, рис и водяные орехи. Оставаясь вдвоем, мы сдвигали столы, и я ложилась спиной ей на грудь, головой чуть ниже ключицы. Она вздрагивала и чуть отстранялась, если мои открытые руки или шея прикасались к ней, – из-за моей холодной кожи. Но все же мне было уютно, потому что тело подруги казалось похожим на мое. Такого же размера, росло с такой же скоростью, все еще обладало по-детски тонкими руками и ногами, еще неразвитой грудью. Но теперь я отстала – мое тело заморожено во времени. Чем больше времени проходит, тем меньше я могу быть связана с ней.
Йе-Йе живет в Лондоне, но я не сообщила ей, что приехала. «Как дела? Я скучаю! Хочу узнать, как ты там. У тебя все хорошо? Дай знать, если будешь в Лондоне», – пишет она. Я не отвечаю и вряд ли отвечу, хотя хочу это сделать, хочу поговорить с ней о стажировке, о своих работах, об их отсутствии, о маме, о Бене, о том, что почувствовала, выпив из него (пусть и через полотенце, пусть и не так много): радость и полноту жизни, проявление любви, а не негатива. Но я будто живу в иной реальности, чем все остальные. И эти реальности не пересекаются. Они никогда не пересекутся.
