Когда я была подростком, мама учила меня, как терять друзей. Она объяснила, как постепенно уходить из жизней других людей, чтобы в итоге они переставали мне писать и забывали о моем существовании. Она научила, как казаться скучной в зависимости от того, чем люди интересуются, или как вести себя более навязчиво, чем в моей природе, чтобы другой человек сам захотел от меня избавиться. Но мне не приходилось на деле применять большинство маминых уроков, за неимением таких друзей, которых нужно было терять. Вот только Йе-Йе. С ребятами из универа я никогда не общалась вне занятий, поэтому они очень мало обо мне знали и легко могли меня забыть с самого начала, и сомневаюсь, что кто-либо из них вообще считал меня другом, скорее просто знакомой или сокурсницей.
– Ты принадлежишь к другому биологическому виду. Думаешь, они не заметят, что ты не стареешь? Когда им будет тридцать, а ты будешь выглядеть как сейчас? Когда им будет сорок, пятьдесят? Любая дружба – с самого начала ложь, – сказала мама в ответ на мои протесты, когда она пыталась объяснить, как оборвать связь с Йе-Йе. – И вообще, Лидс, ни в чьей жизни нет ничего, что было бы навсегда. Просто ты чувствуешь это острее, чем другие, потому что твоя жизнь такая долгая. В общем, плакать тут не о чем.
Но все равно казалось жестоким по отношению к Йе-Йе намеренно отдаляться от нее: мы через многое прошли вместе, пока росли. Она была не из тех, кто просто перестанет общаться с подругой, когда та долго не отвечает или молчит, хотя мама говорила, что так поступает на удивление много людей. Йе-Йе волновалась за меня. Сначала, когда я перестала ей писать, она каждый день отправляла сообщение с вопросом, все ли у меня в порядке; потом она стала писать раз в неделю, потом раз в пару месяцев. Сегодняшнее сообщение – первое за последние пару лет. Однажды я рассказала маме, что Йе-Йе все еще пишет, и услышала в ответ: «Просто представь, что она мертва. А сообщения – игра твоего воображения». Я закрываю приложение и гашу экран телефона. Слова моей мамы о дружбе – одна из немногих вещей, в абсолютной истинности которых я уверена. Люди – стареющие и смертные – это цветы, они распускаются на одно лето, а потом увядают и умирают. А я подобна дереву.
В галерею меня запускает Хезер. Она отводит меня наверх, в комнату рядом с административными помещениями – тут есть пара диванов, несколько сломанных манекенов на полу, кофемашина и капсулы к ней на столе, а на затейливом серебряном подносе разложены злаковые батончики и печенья.
– Короче, не трогай все это, а также холодильник или кофе. – (Тут я замечаю в углу большой, тихо гудящий холодильник.) – Но, если хочешь, можешь попить воды из-под крана, ясно? Кружку найдешь сама.
Хезер объясняет мое задание на утро: прикрепить бархатные накладки к деревянным вешалкам, лежащим на полу между диванами.
Гидеона, кажется, нет. Да и вообще похоже, что в здании сегодня только Хезер, я и еще одна стажерка: молодая женщина (наверное, недавняя выпускница факультета искусств, как и я) нервно выглядывает из кукольного театра. Я хотела улыбнуться ей, проходя мимо, но рядом была Хезер, и она как раз смотрела на меня и говорила, во сколько нужно завтра прийти, учитывая открытие выставки. Что-то подсказало: если признать существование девочки в кукольном театре, покажешься слабой – и поэтому нельзя взаимодействовать с, можно сказать, менее продвинутой версией стажера.
– Завтра здесь будут очень важные гости, – говорит Хезер. – Ты поняла?
– Ага, – отвечаю я.
Хезер качает головой и уходит.
Я придвигаю один из диванов к самой стене, к розетке, ставлю телефон на зарядку. Сев, кладу на полу слева от себя пустую коробку, в ней можно будет за один раз унести все вешалки потом вниз, в гардеробную. Крючки цепляются друг за друга. Начинаю работать, плечики за плечиками.
Я уже довольно долго продираюсь сквозь лес вешалок. Другая стажерка, видимо, ушла, в галерее абсолютно тихо, и, может быть, Хезер тоже ушла. Начинаю задумываться, будет ли здесь кто-нибудь, когда я закончу, чтобы сказать мне, что делать дальше. Но когда с заданием уже наполовину покончено, со стороны холодильника раздается очень тихий скрип. Половица; кажется, они все здесь расшатались. Поднимаю глаза и вижу мужчину, наблюдающего за мной из темноты дверного проема. Я моргаю.
