Если бы я была чисто человеком, не думаю, что смогла бы понять, кто это, но другая часть меня позволяет разглядеть Гидеона в мельчайших деталях. Будучи собой, я вижу его с абсолютной ясностью. Уже собираюсь поздороваться, но есть что-то нервирующее в этой ситуации, поэтому молчу и только смотрю на него уголком глаза. Он стоит в дверном проеме, в тени. На его лице не отражаются никакие эмоции. Не то чтобы он выглядит неприятно, но и не сказать, что нормально. Выражение его лица кажется жестким и закрытым, в отличие от последнего раза, когда я его видела; между бровями пролегла складка, как будто он хмурится; челюсть сжата; круглые глазки уставились на меня и почти не моргают. Я продолжаю работать, притворяясь, что не заметила его. Надеваю еще четыре бархатные накладки на крючки вешалок, все время прислушиваясь к движениям и ожидая, когда Гидеон даст знать о своем присутствии.
Так проходит, наверное, минут пять. Каждый раз, закончив с очередной вешалкой, я слегка поворачиваюсь, чтобы положить ее в коробку, и в этот момент буквально несколько секунд уголком глаза наблюдаю за Гидеоном, а потом поворачиваюсь к следующей вешалке. Появляется идея встать и подойти к холодильнику, открыть дверцу, может быть, притвориться, что оставила в нем свой перекус. Но Хезер четко сказала не трогать холодильник, и я боюсь совершить серьезную ошибку. Может быть, Гидеон здесь, чтобы присматривать не за мной, а за холодильником, кофе и серебряным подносом со злаковыми батончиками и печеньем, пока они в моем присутствии. Может быть, я представляю для них угрозу, а эти три вещи какие-то особо важные и их нужно защищать от меня и других стажеров. Или, может быть, это еще один тест: Гидеон собирается заполнить чек-лист с моим именем наверху и поставить галочку напротив пункта «устояла перед тремя искушениями». Это было бы в духе скучных или даже абсурдных заданий этой стажировки. Невероятным образом Гидеон практически не двигается – я даже начинаю думать, что он уже ушел, а я просто вижу тень и думаю, что он еще здесь.
Беру следующую пустую вешалку и накладку. С этой все не так просто, как с остальными: в бархате не пробили отверстие для крепления на крючке, поэтому мне приходится проделать дырку самой, с силой продавив конец крючка через ткань. В этот момент я слышу, как на первом этаже голос – женский голос – кричит: «Можешь сходить за Гидеоном?» – а потом скрип половиц рядом. Поднимаю глаза – там, где стоял Гидеон, никого нет. Весь этаж оживает звуками его шагов, кажется, что движутся даже доски под моими собственными ногами, как будто тело Гидеона значительно тяжелее, чем выглядит, как будто его влияние и власть над этой галереей тоже имеют физический вес.
Остаток утра проходит в тишине. Но теперь ощущения не такие, как обычно, когда работаешь в одиночестве. Я будто чувствую на себе чей-то взгляд, и мне тревожно. В прошлом, когда на меня смотрели мужчины, особенно в общественных местах, мне хотелось избавиться от своего тела. В эти моменты острее, чем в иные, я чувствовала себя человеком, острее – женщиной, как будто форма определяет меня больше, чем то, что внутри. Но сейчас я не до конца понимаю, как интерпретировать случившееся. Мне неясно, сделал ли вообще Гидеон что-то плохое. Может быть, если бы я поздоровалась с ним и призналась, что мне некомфортно из-за его поведения, он бы извинился и ушел. Вовсе не обязательно он следил за мной по какой-то зловещей причине; может, на нормальных работах начальство все время следит за сотрудниками. Хотя, наверное, технически я не сотрудница. Закончив с вешалками, я поднимаю коробку, чтобы отнести ее вниз. Она нетяжелая, но большая. И закрывает обзор – с ней на руках практически не видно, куда идешь. Опускаю ее и тащу по полу. Прямо рядом с дверью стоит книжный шкаф. Книжки в нем растрепаны, как будто их много читали. Останавливаюсь, чтобы рассмотреть корешки.
Какие-то книги мне незнакомы – в основном они по теме выставки. Несколько книг об Уолтере Поттере: одна называется «Сладкая смерть: чаепитие с котятами», другая – «Викторианский визионер: изобретатель китча». Еще книги о карнавалах, ярмарках, тюремных граффити, тюремном искусстве вообще и тяжеловесная книга с золотыми буквами «Портреты икон: от граффито Алексамена до сержанта Пеппера Питера Блейка». Есть и знакомые: некоторые книги были и у меня самой до потери чемодана. Книга об абстрактной экспрессионистке Бернис Бин; по корешку льются цвета из ее работы «Водопад Берни»: темно-красный с намеками на оранжевый в окружении черного, а рядом белый, коричневый и персиковый – цвет кожи; еще есть книга о перформансистке Сенге Ненгуди; еще одна – о художнице Амрите Шер-Гил. Последнюю я снимаю с полки, и она раскрывается посередине, на странице с фотографией художницы, рисующей картину «Три девушки». Несколько мгновений я стою и смотрю на лица девушек: на них написано спокойствие, терпеливое ожидание. Они прижимаются друг к другу, как будто они сестры, но в это не верится: они слишком непохожи друг на друга.
