– Ну же, – говорит Хезер. Она машет рукой, отгоняя меня на несколько шагов в сторону. – Дай ей немного побыть смотрителем.
– Простите? – повторяю я.
– Ну же, – шипит Хезер.
– Ну хорошо.
Я совсем отхожу от стены, и актриса проскальзывает на мое место. Она слегка сутулится, прислоняется к кирпичам и безучастно смотрит вперед с угрюмым выражением на лице. Все это очень странно. Хезер отводит меня в сторону.
– Давай, – шепчет она. – Давай… как там тебя зовут?
– О, ну…
Дизайнер по текстилю возвращается в комнату, разговаривая с незнакомым мне гостем. Я замечаю на руках дизайнера кукол королевы и дьявола. Собеседники обсуждают, как можно помочь рабочему классу приобщиться к искусству:
– Так вот, говорю тебе, идея – вовлечь их во все этапы. Устроить все так, чтобы выставка оказалась возможна благодаря их волонтерству, чтобы они вложили силы в возведение перегородок, покраску стен, выбор работ. Все дело в том, чтобы инициатива лежала на них самих, – я повторяю это уже десять лет.
Я поворачиваюсь к Хезер и рассеянно говорю:
– Яга.
– Яга? – удивляется та. – Ладно, неважно. Иди отсюда, Яга, сейчас же. Возвращайся через пять минут.
Покидаю комнату. Хезер остается стоять в углу и наблюдать, как актриса изображает смотрительницу, а дизайнер по текстилю с перчаточными куклами на руках все еще разговаривает про привлечение местного населения с кем-то, похожим на куратора или кого-то подобного, и, по-моему, эти люди – все они – абсолютно отвратительны.
Я выхожу на улицу, глубоко вдыхаю вечерний воздух. Кто-то предлагает мне сигарету – мужчина постарше, – наклоняется ко мне с зажигалкой, прикуривает и подмигивает, отходя. Он идет в группе людей – все, судя по общему разговору, занимают высокие должности в одной из больших известных коммерческих галерей вокруг Грин-парка. Пару раз он бросает взгляд через плечо на меня, и в эти моменты за ним наблюдает одна из спутниц. Может быть, они вместе? Я стою совершенно одна. Прислоняюсь к стене. Смотрю на небо. Пара звезд – их едва видно. На самом деле курение мне ничего не дает. Я просто позволяю сигарете сгореть, иногда поднимая ее к губам, а потом стряхивая пепел, наблюдая, как оранжевый огонек умирает, и возвращается к жизни, и в конце концов снова умирает, когда я наступаю на окурок.
Утренняя эйфория (послевкусие прошлого вечера на Точке – ощущения, что я стала успешным взрослым и, более того, успешным человеком, точка) испарилась без следа. Я поднимаю взгляд на «Кактус» – огни мерцают за сигаретным дымом, из внутренностей с разговорами и громким смехом выползает людская пена – и чувствую, как внутри меня подходит к концу последний полет утки, как ее тело устало и безотрадно приземляется на прибрежную полосу.
Я выпустилась больше года назад. Еще через пару лет меня перестанут брать на стажировки. Слишком много времени пройдет с окончания факультета искусств, и места будут получать другие, новые выпускники. Что после стажировок? Как глупо, что мои планы не простирались так далеко. Думала, пройду стажировку здесь, в «Кактусе», поработаю бок о бок с кураторами и директором, а потом, типа, меня сразу наймут, разглядев трудолюбие и потенциал. Я представляла, как каждый день прихожу в хорошей одежде, постепенно становлюсь своей в офисе, а в конце концов получаю собственный стол. В Маргите, ужиная в последнее время с мамой, я постоянно читала про «Флюксус» и народное искусство и просила не мешать, когда она пыталась поговорить; я готовилась к тому, что на стажировке будут испытывать мои знания, будут ждать от меня интересных идей. Наверное, всю жизнь меня проверяли через экзамены, как в школе, и я даже не задумывалась, что все изменится после учебы.
Не знаю, как с этим справляются другие. Как из «сейчас», где меня двигают из кадра и заменяют актрисами, как будто меня не существует, попасть туда, где я хочу быть? Через пару месяцев у меня закончатся деньги на аренду студии. Как выходит, что вампиры в книгах, фильмах и сериалах всегда такие успешные и богатые и могут снимать или даже покупать офисы, квартиры, дома, иногда даже целые поместья? Как выходит, что все они могут прокормить себя и оставаться сильными, как все они, даже хорошие, те, у кого есть душа, так легко находят кровь, тогда как я с трудом раздобыла даже немного сухой свиной крови и не представляю, чем заменить кровь тощей утки в моих венах?
Я хочу сдаться, распластаться по этой стене, закрыть глаза и ничего не делать: не пытаться вписаться в человеческий мир, завести друзей, создавать искусство, не пытаться найти кровь и прокормить себя. Может быть, пока во мне будет оставаться хоть какая-то жизнь, из меня вырастут небольшие растения и грибы, и я стану чем-то прекрасным, ничего не осознавая, но продолжая жить и давать жизнь разнообразными путями. Или стану насестом для птиц и белок или произведением искусства, на которое смогут приходить посмотреть люди. Я могла бы просто остаться здесь, как камень, под дождем и солнцем, не меняясь, просто существуя, пока кто-нибудь не придет накормить меня.
– Лид?
