Поворачиваюсь на голос. Из сигаретной дымки перед «Кактусом» возникает Бен.
– Бен? Почему ты здесь?
На нем рубашка, хороший элегантный пиджак, серые брюки и белые кроссовки.
– Я был совсем рядом, в Королевском колледже искусств. У моего друга выставляется там сейчас пара картин. Решил зайти и проведать тебя, но вход только по приглашениям, – говорит он. Кажется, он немножко пьян.
– Ну, спросил бы, я бы тебя предупредила. Почему ты не написал?
– Написал.
Я достаю из кармана телефон – четыре новые эсэмэски: «Привет я в кки, хочешь прйти когда закончишь?», «Вообще я бы заглянул в кампус посмотреть на уолтера поттера», «*кактус» и «Увидимся».
– Так что, ты на сегодня все? – спрашивает Бен.
Оглядываюсь на здание.
– Формально нет. Но… думаю, могу сказать «да».
– В Колледже еще идет выставка скульптур, если хочешь, пойдем сходим? Думаю дальше двинуть туда. – Бен проверяет время на телефоне. – Половина одиннадцатого. Не может быть, чтобы ты еще не закончила.
– А что твой друг? – спрашиваю я.
– Кто?
– У которого картины. Он где-то там?
Не очень хочется с кем-то знакомиться. Бен чешет шею. Оставляет на ней пару розовых отметин. Наблюдаю, как они бледнеют.
– Да, но он торчит рядом со своими работами. Знаешь, нетворкинг и все такое.
Я киваю. Оглядываюсь на здание.
– Все должно закончиться поздно – наверное, ближе к утру. Мне следует остаться до конца. Но… Не знаю. Кажется, я отсюда ухожу. – Эта мысль в первый раз приходит ко мне ровно в тот момент, как я произношу эти слова.
Бен достает вейп. Один из тех прямоугольников, которые по виду особо далеки от сигарет. Мою голову обволакивает облако сладкого белого дыма.
– Типа совсем уходишь?
– Может быть. – И я рассказываю про актрису, занявшую место смотрительницы в зале с шоу уродцев. – Наверное, я чувствую себя незначительной. И, типа, меня недостаточно ценят, – рассуждаю я. – Больше не понимаю, существует ли вообще что-то прекрасное, – добавляю я, удивляясь своей честности.
– Ага. – Бен кивает, как будто согласен, но потом продолжает: – Что ты имеешь в виду?
– Ох, не знаю… искусство? В универе я могла просто сосредоточиться на искусстве. Это был по-настоящему чистый опыт. Я только училась, и все. Но в реальном мире существуют все эти люди, и они просто отравляют все вокруг.
– Ну, – говорит Бен. – Ну да. – Он делает паузу. Выпускает еще одно облако сладкого дыма. Потом спрашивает: – Что, пойдем отсюда?
– Ладно, – отвечаю я. – Но мне надо забрать свои вещи. Не уходи.
Я возвращаюсь в галерею. В главном зале уже никого нет. Все в выставочных залах и коридорах, спинами к стенам; пол липкий, и кажется, что свет стал намного тусклее. Я прохожу через зал Барнума: почти под всеми картинами теперь есть красные стикеры, а на моем месте уже другой смотритель – француженка, с которой я почти познакомилась наверху, – с угрюмым выражением лица она стоит в углу, в тени, выслушивая наклонившегося к ней известного коллекционера. Наверху, в комнате с диванами, никого нет. Я нахожу свою рубашку и переодеваюсь.
По пути на улицу я прохожу мимо офиса с единственным креслом. На нем в темноте сидит Гидеон, закинув ноги на заваленный книгами столик. На полу вокруг него – предметы в пузырчатой пленке и ящики, в которых, наверное, лежат предметы искусства. Он пристально смотрит на кусочек бумаги в своей руке. На носу – очки в прозрачной оправе. С того случая на лестнице мы еще не встречались. Я чувствую странное ощущение в теле, как будто часть его – может быть, человек – хочет убраться отсюда и тянет меня к выходу, а другая часть хочет остаться, и понаблюдать за Гидеоном, и не двигаться с места.
Что-то в позе Гидеона говорит о слабости, как будто он не смог бы встать, если бы попытался, как будто его тело проваливается в кресло и принимает форму его негативного пространства[24]. Мысль, посетившая меня, когда мы встретились впервые, теперь еще очевиднее: Гидеон выглядит так, как выглядел бы в представлении обычного человека вампир. Но в этот раз дело не в одежде, а в болезненном, трупном цвете лица, пустых глазах, невероятно сутулой осанке, в его дыхании или, скорее, в отсутствии дыхания – он абсолютно неподвижен, даже пыль в комнате движется активнее, чем он. Мама считает причиной возникновения таких, как мы, болезнь, порожденную властью и колониализмом. Как-то раз один человек забрал так много чужого, ему не принадлежавшего (он забирал чужие дома, вещи, скот, фермы, тела), что больше не мог питать свое тело едой (тем, чего оно действительно заслуживало) и стал обречен до конца жизни брать только то, что ему не принадлежит, а жизнь эта длилась вечность. Эта болезнь распространялась, пока не затронула и колонизаторов, и тех, кого они колонизировали. Я не верю в эту историю. Для этого мне нужно было бы поверить в Бога, а я не уверена, что способна. Но это сильный образ. Пусть он ничего и не объяснил в плане моего происхождения, он многое говорит о маме, объясняет, откуда взялась бо́льшая часть ее ненависти к себе.
