И все же брать, скорее всего, плохо для души, и именно это я сейчас и вижу перед собой. Мужчину, который многое взял. Я чувствую это в Гидеоне, как чувствую, когда кто-то идет за мной, как чувствую, как бьются сердца людей, когда сыта. Я знаю, что Гидеон много чем владеет. Предметы искусства с затонувших кораблей, из древних городов, слепок человеческого черепа, украшенный алмазами Дэмьеном Хёрстом, искусство со всего мира, работы молодых, старых и мертвых художников – и, конечно, работы моего отца. Гидеон богат, и его жизнь обогащена культурой. Но его тело, неподвижное и подпертое витиеватым старым креслом, кажется недокормленным.
Мне странно думать, что Гидеон владеет папиными картинами. Деньги Гидеона хоть и не напрямую, но поддерживают теперь мамину жизнь, и, значит, они также частично ответственны за то, что я сама сейчас живу так, как живу. Это заставляет вспомнить о ребенке в утробе, который никак не выбирает, что потребляет его мать, но кровь все равно питает его тело через пуповину. Мне становится плохо от одной этой мысли.
– Лидия? – неожиданно говорит Гидеон, не поднимая глаз от листка, на который смотрит. – Ты потерялась?
Я не знаю, что сказать или сделать, поэтому просто ухожу как можно быстрее и тише, пока Гидеон не посмотрел на меня; надеюсь, он решит, что я была игрой его воображения.
Спускаясь по лестнице, я сталкиваюсь с Хезер. У нее в руках наполненный бокал; ее веки припухли, а щеки ярко пылают.
– Привет, Яга, – говорит она.
– Привет, – отвечаю я. – Я как раз возвращаюсь в зал.
– Тебя перевели. Гидеон. – Она слегка запинается. – Он хочет, чтобы ты была в офисе на втором этаже в понедельник. В десять утра.
– О, хорошо. – Я оглядываюсь вверх по лестнице, по направлению к офису, где, наверное, все еще сидит Гидеон, и оборачиваюсь к Хезер. – Почему?
– Наверное, ему нравится, как ты выглядишь.
– Там будем только я и он? – спрашиваю я.
Но Хезер не отвечает. Она, шатаясь, идет вниз, ее каблук цепляется за край ступеньки, и ей приходится схватиться за перила, чтобы не упасть. Я спешу к ней, беру ее под руку и медленно веду вниз. В конце лестницы она смотрит на меня, и мне кажется, вот-вот скажет: «Спасибо за помощь», – но она молчит. Только продолжает смотреть странным умоляющим, безнадежным взглядом, как будто она жертва похищения, а я коммивояжер, который только что постучался в дверь и увидел ее за похитителем, – и вот она уходит в толпу, которая к этому моменту стала одним большим пульсирующим животным, перемещающимся по залам как единый организм. Весь «Кактус» трещит, как будто ему больно. Пирующие кошки и прилежные кролики снова трясутся на своих стульчиках.
– Ты знаешь, почему Шакти ушла из «Кактуса»? – спрашиваю я Бена.
Мы идем вместе на выставку скульптур в ККИ. Бен рассказывает, как Анзю уговаривает его бросить вейпинг, потому что долгосрочные последствия этого для здоровья недостаточно изучены. Но мне сложно сконцентрироваться на произносимых Беном словах; из головы не выходит мысль, что, может быть, Гидеон сегодня наблюдал за мной, а я не заметила. Я помню прочитанный довольно давно роман Зоры Ниэл Хёрстон, в начале которого фараон принимает форму тени, незамеченным входит в комнату, где рожает женщина, и наблюдает за ней. Мне в голову приходит мысль, что Гидеон тоже может делать подобное. Мысль, что он не прятался в темноте зала с шоу уродцев, а просто
– М-м-м, не знаю. Кажется, она не говорила. Но тогда же она бросила творчество, – отвечает Бен. – Жалко. Ее работы правда были хороши. Почему ты спрашиваешь?
– Просто интересно. Как думаешь, может, из-за какого-то происшествия в галерее?
– Типа, кто-то сказал ей, что недостаточно хороша? Не, Шакти таким не пробьешь.
– Ну, в смысле, что-то другое. Может, кто-то, типа, плохо с ней обошелся?
– Хм-м… Не знаю. Не хочу строить догадки. Она ничем таким не делилась.
В Колледже группки людей бродят из студии в студию, рассматривая экспонаты. Вокруг каждого произведения царит атмосфера благоговения, которой нет в «Кактусе». Я помню ее со времен своего студенчества. На выпускном все смотрели на мой перформанс с уважением. Я испытываю что-то вроде грустной ностальгии, бродя по этому месту, наблюдая за тем, как люди аккуратно заглядывают в большую структуру из зеркал, как другие по приглашению художника, нервничая, прикасаются к двум каменным скульптурам, одна из которых завернута в бархат.
– Ну… извини, если я… – говорит Бен, когда мы заходим в едва освещенную комнату, на полу которой лежит большой пористый камень.
– Про вчера? – спрашиваю я.
– Да, извини, если я вел себя как придурок. – Он наклоняется, чтобы ближе посмотреть на работу.
– О, все хорошо. Но я чувствовала себя немножко странно. Как будто ты не хотел знакомить меня с Анзю.
