Я приседаю рядом с Беном. Оказывается, что камень на полу – не камень, а слепок пчелиного улья, и в каждой из ячеек сделана маленькая квартира с кроватью, диваном, шкафом и коврами. У некоторых из комнат стены рушатся и мебель раскидана как попало, как будто после воздушного налета. Я заглядываю внутрь крохотной кухни, в которой есть даже столовые приборы и посуда, а также надрезанная буханка хлеба.
– Да, наверное, часть меня не хотела тебя ей представлять. Не знаю почему, – признается Бен. – Глупо вышло.
– И?
– Мне нужно было тебя представить? Тебе было неприятно, что я этого не сделал? – робко спрашивает он.
– Нет, – отвечаю я, хотя не знаю, правда ли это. Но точно не хочу причинить ему боль, даже если он причинил боль мне. – Едва ли.
– Ну хорошо.
Мы разделяемся, чтобы посмотреть на работу в следующей комнате. Здесь представлены маленькие фигурки из глины. У каждой не хватает части тела – руки, ноги, одной из грудей, – как будто это древние статуи, у которых откололись выступающие части. Двигаясь по пространству, я краем глаза наблюдаю за Беном. Он вытягивает шею вперед, изучая каждую скульптуру, при этом обнимая себя руками. Он спотыкается между двумя постаментами, и я слышу, как из его рта вылетает тихое ойканье. Я смотрю, как он наклоняет голову и оценивающе рассматривает тело фигуры без одной из грудей, настолько избегая взглядом пустое место, насколько возможно, вместо этого изучая ее ноги. У двери мы снова встречаемся и вместе заходим в самый большой зал.
На другой стороне зала в театральном свете прожекторов висит большая белая простыня. Я иду к ней, тяну Бена за собой. Вокруг работы сгрудилась небольшая группа людей, как будто сейчас что-то будет происходить. Мы встаем бок о бок, присоединившись к группе, и ждем. Почему-то между нами нарастает неловкость; наши руки почти – почти – касаются друг друга. Как будто воздух между нами стал твердым, и я чувствую это и каким-то образом знаю, что и Бен это чувствует.
– Интересно, что должно случиться, – говорю я, устремив взгляд ровно перед собой.
– Угу.
Между костяшками наших пальцев не больше сантиметра.
Из середины простыни, примерно в двух третях от пола, вырезан небольшой квадрат. Вскоре за простыней начинается какое-то движение. Потом через отверстие мы видим женский затылок: идеальное каре прямых черных волос. Очень медленно женщина поднимается, как будто взбирается по невидимым для нас ступенькам. Она останавливается, когда в центре отверстия оказывается ее шея. На темной коже белой краской нарисован треугольник – он указывает на слегка выпирающий первый позвонок.
Наблюдая за ней, я на мгновение забываю, где я. Кажется, что все задержали дыхание, включая Бена рядом. Шея женщины прекрасна – очень изящная, с идеально чистой кожей. Верх отверстия, примерно одну восьмую, занимают черные волосы женщины, и их ровный край воспринимается как что-то вроде рамы. Постепенно, почти незаметно, женщина начинает поворачивать голову направо, как будто сейчас посмотрит на нас. Вот-вот мы должны увидеть линию челюсти, край щеки, уголок губ, но голова так же медленно поворачивается обратно, пока мы снова не видим только шею и затылок. Кажется, будто все время перформанса я вообще не шевелилась, как и Бен, но, как только квадрат пустеет и женщина исчезает, я делаю вдох, наши костяшки ударяются друг о друга, и мы соприкасаемся предплечьями.
– Ого, ты такой теплый, – не думая, говорю я.
Бен не отвечает, но его щеки краснеют.
– И что ты об этом думаешь? – спрашивает он после паузы, кивая на простыню.
– Не знаю, – говорю я, моргая. Открываю и снова закрываю рот. Иногда произведение искусства производит на меня впечатление, которое невозможно выразить словами или даже должным образом осознать. Мне кажется, что, когда мы смотрели на женщину, я воспринимала самые мельчайшие детали: пряди ее волос, поры ее кожи, постепенное изменение ее цвета, тень от позвонка. Мое внимание было полностью приковано к шее женщины, но мне не хотелось ее укусить – хотелось только продолжать смотреть на нее, бесконечно, сквозь время, сквозь века, неизменно.
Перед тем как уйти, я беру визитку художницы, на передней стороне которой изображена только белая простыня, без отверстия. К моему удивлению, Бен возвращается в зал с маленькими глиняными фигурами, чтобы взять визитку оттуда. На передней части – терракотового цвета женщина без груди.
– Приятная работа, – говорю я, когда мы выходим из здания, просто чтобы завести разговор. – Те маленькие скульптуры.
Бен кивает.
– Ага. – Он снова кивает и слегка сжимает губы, как будто ему трудно продолжать. Потом произносит: – Да, думаю, маме бы они понравились.
– О, конечно. – Я забыла про маму Бена, забыла, что она болеет. Не знаю, о чем говорить дальше, и поэтому молчу.
Мы идем вдоль реки по направлению к Воксхоллу. Бен решил проводить меня до дома. Хватит и до остановки, предложила я, иначе придется делать огромный крюк, но он настаивал, и пришлось сказать, что мне нужно сначала заглянуть в студию. На телефон Бена приходит сообщение.
