– Это Анз. Прости, ты не против, если я… – говорит он, приподнимая телефон.
– Нет, конечно, – отвечаю на незаконченный вопрос я, и, пока мы идем по Гросвенор-роуд вдоль берега – группа парней с другой стороны что-то кричит, – он какое-то время тихо печатает.
Почему-то я испытываю ревность, слыша имя Анзю, или, скорее, не ревность, а неполноценность, как будто я становлюсь хуже оттого, что Анзю существует и Бен разговаривает с ней, хотя я здесь, рядом с ним. Я смотрю на его лицо, пока он смотрит на телефон. Я изучаю веснушки, собравшиеся вокруг его носа, ярко-розовые здорового вида губы, две вены под кожей лба (очень тонкие, едва видимые), фрагмент шеи в тени воротника рубашки. Я не уверена, что чувствую, когда смотрю на него. Я не уверена, что именно вижу: что он значит для меня, что он такое для меня, чего я хочу от него. У меня возникает сильное желание протянуть руку и дотронуться до его тела. В моем собственном теле ощущается почти абсолютная пустота; мы продолжаем идти, но я не вполне доверяю своим ногам. Допустим, это от голода. Бен гасит экран и поднимает взгляд. Мне кажется, что я вижу через его кожу жир, и мускулы, и кровь, и все это сияет, как маяк.
– Прости, ага. Забыл сказать ей о своих планах на сегодня, – говорит Бен теперь.
– Все хорошо? – спрашиваю я. Я отвожу взгляд от лица Бена, чтобы отвлечься от него, и вместо этого смотрю на свои шагающие ноги. Я убираю руки в карманы.
– Не знаю. У нее проблемы с работами и всем таким. Думаю, она вышла на уровень коммерческого успеха, ее аудитория меняется. – Бен говорит все это, не глядя на меня. – Теперь ее искусством интересуются только потенциальные покупатели, богачи, которые хотят, чтобы ее картины висели над их диванами в их огромных домах. Короче, это довольно глупо, пока такого успеха нет, кажется, что твое искусство значит больше. Типа, просто ты выставляешься, все дела, и все вращается вокруг смысла твоих работ. Но потом ты обретаешь успех и становишься, по сути, вроде оформителя площадок, производителя дерьма, которое богачи могут вешать на стены, чтобы выглядеть культурными. – Бен вздыхает. – В каком-то смысле я благодарен, что так ничего и не добился.
– Думаю, искусство меняет свое значение для людей, когда становится чем-то, чем они могут обладать, – говорю я, вспоминая тихо скользящего вокруг зала в «Кактусе» комика; в том, как он смотрел на картины, было нечто тревожащее, и теперь я вижу причину в том, что он бы мог легко и просто купить их и повесить у себя дома, остаться единственным человеком в мире, который сможет смотреть на эти работы, пока он жив.
Я думаю о работах моего папы, которые купили коллекционеры и знаменитости; несколько работ, по словам мамы, купил очень успешный актер, и, когда он умер, коллекция искусства перешла к его дочери. Странно знать, что дочь этого актера имеет больше прав, чем я, на одну из немногих вещей, способных связать меня с собственной японской и человеческой половинами. А есть еще картины моего папы, купленные Гидеоном; Гидеон каждый день может смотреть на любую из них и изучать отметины на шелке, каждая из которых связана с определенным моментом в жизни папы. Гидеон может проследить за линией на картине и пережить момент,
когда мой папа, сколько бы лет назад это ни было, решил поднять кисточку с шелка или заставить линию сделать резкий поворот. Каждая небольшая отметина – решение на всю жизнь, даже самая-самая маленькая. Каждая мельчайшая отметина принадлежит Гидеону.
– Угу. – Бен помрачнел. – Не знаю. Наверное, когда я вижу, как это переносит Анз, я думаю, типа, может, я не хочу быть художником, понимаешь? Если это будет так.
Мы довольно долго молчим. Я ловлю себя на том, что автоматически «сканирую» берег реки каждый раз, когда мы проходим мимо мест с песком, хотя я определенно ничего не смогла бы съесть сейчас, пока рядом Бен. Только если самого Бена. Перед нами перебегает дорогу лисица, не отводя от меня глаз. Несколько мгновений я неожиданно переживаю сильнейшее желание погнаться за ней – по сути, начать охоту. Я думаю о том, что бы испытала; самка это или самец; была ли эта лисица матерью; выпила бы я чувство родов.
– Так какие работы делаешь ты? – спрашиваю я Бена. – Ну, если не против поделиться, конечно.
– Да нет, все нормально, хотя я не очень хорошо объясняю, – говорит он.
Мы дошли до Воксхолльского моста, на котором довольно оживленное движение, и Бен делает шаг вперед и смотрит в обе стороны, проверяя, нет ли машин, за нас обоих. Я замечаю, что он слегка поднял руку прямо рядом со мной.
– Норм. – Он, едва касаясь, берет меня за локоть, и мы переходим дорогу и заходим на мост. – В общем, по сути, уже неизвестно сколько времени я делаю часы, – небрежным тоном продолжает он.
– Часы? – переспрашиваю я. Я вспоминаю стрелки от часов в его студии.
– Ага. Но не просто часы.
Какое-то время мы просто идем. Мимо проезжает автобус.
– Ты расскажешь подробнее или ждешь вопросов?
– Прости, я не очень хорошо умею про это рассказывать. – Бен морщится. – В общем, маме поставили диагноз пару лет назад…
