Мне неудобно, что я надавила на него.
– Все хорошо, ты правда не обязан со мной делиться. Прости, что влезла.
– Нет, все в порядке. Я хотел бы рассказать тебе. Просто, не знаю… – Он замолкает.
Вот и конец моста. Мы проходим мимо пьяного мужчины, чьи налитые кровью глаза
свободно и без зазрения совести пялятся на мое лицо. Я чуть-чуть придвигаюсь к Бену и, нахмурившись, встречаю взгляд мужчины, но он не отворачивается; его глаза, большие и круглые, прикованы ко мне, и я начинаю чувствовать, что упаду в них, если не отведу свои. Бен ничего не замечает.
– В общем, – он собирается с духом, – доктора все время бросали в маму отрезками времени. Наверное, ты знаешь, каково это. Осталось шесть месяцев, остался год, осталась неделя… – о нет! – осталось четыре месяца, и так далее.
Киваю, сожалея о своей прошлой лжи, заставившей его думать, что моя мама мертва, и надеяться на мое понимание.
– Ну, я, по сути, помешался на приборах, отслеживающих время. Но таких, которые делают это не совсем точно, или таких, которые делают это точно, но, может быть, меняются в зависимости от того, где ты, понимаешь? Солнечные часы и все такое. – (Мы поворачиваем на площадь Святого Освальда.) – И нам пришлось перевезти маму из ее дома в дом поменьше и поближе к больнице, так что я перебирал ее вещи и начал делать часы из вещей из ее жизни – типа, отбрасывать ими тени.
Я чувствую небольшой укол вины. Ожидала, что его работы будут куда менее личными и чувствительными, чем-то посредственным и не в моем вкусе. До этого момента Бен вообще не производил на меня впечатление особо умного парня.
– Но сейчас я делаю цветочные часы. – Он кивает сам себе.
– Цветочные часы?
– Ага. Мама была… и есть флористка, так что я использую ее профессиональные книги, чтобы попытаться воссоздать или, скорее, создать цветочные часы Карла Линнея. Это чувак из восемнадцатого века. В общем, каждый цветок в часах открывается в определенное время суток.
– Раскрываются лепестки?
– Ага, ну, они живут по циркадным ритмам, – говорит Бен. Он краснеет. – Не знаю. Звучит глупо, когда произносишь это вслух. И они еще не работают. Но я думал, изменение климата и все такое заставит цветы открываться в странное время, это как бы выходит за рамки всего, связанного с, понимаешь… мамой. Скорее, это будет про то, что чем больше вреда мы наносим миру, тем больше вреда мы наносим часам, и про время, и, ну, будущее.
– Звучит прекрасно, Бен.
– Ну, не знаю. В общем, что я буду с ними делать? В чем вообще смысл? Они отправятся на выставку, и потом их, типа, будут продавать, печатая фотографии, или что? И тогда временной аспект исчезнет.
– Хм-м…
– Извини, – говорит Бен и качает головой. – Наверное, я в дерьмовом настроении. – Он искоса смотрит на меня и нервно смеется, видимо, над собой. – Короче, не знаю, почему сейчас тебе это все рассказал.
Я качаю головой.
– Все хорошо. Так какое сейчас цветочное время?
Бен смотрит на телефон.
– Ах, ну, это другая штука. Кажется, на самом деле не для каждого часа есть цветок, и это проблема. Но ближе всего к нам сейчас козлобородник. Он открывается в три.
– О, круто! Типа, этого «сейчас» по цветочному времени не существует.
– Ага, выходит, так. Я никогда не думал про это в таком ключе.
Мы приходим на кондитерскую фабрику вскоре после двух ночи. Здесь тихо, слышны только далекие звуки большой улицы. Я совершенно без сил; наверное, причина в том, что обычно мне не приходится так много двигаться в настолько голодном состоянии. Мое дыхание учащенное, и меня пошатывает.
– Ты в порядке? – спрашивает Бен, открывая решетку.
– Да, все хорошо. Просто устала.
Внутри фабрики абсолютно темно. Бен щелкает выключателем. Над головой начинают мерцать лампы. Странно, но теперь неловкость между нами растет, как будто снаружи луна смягчала пространство вокруг нас и облегчала разговор. Теперь, под резким флуоресцентным светом, мы стараемся не смотреть друг другу в глаза.
– Все хорошо, можешь не заходить. – Замечаю, что не очень внятно произношу слова. – Я, наверное, ненадолго останусь и пойду домой попозже.
– Не, без проблем, – говорит Бен. Он хмурится. – Но ты точно в порядке?
Я киваю.
Мы следуем по коридору к моей студии, Бен идет впереди и иногда оглядывается. Я смотрю на его шею, как подрагивают с каждым его шагом волоски на ней; мелькает воспоминание о том, как я высосала его кровь из полотенца, та легкость, с которой она спустилась по моему горлу, и фрагменты чужой жизни, заполнившие на несколько мгновений мое тело: Бен едет в школу на автобусе, ест бутерброды с отрезанной корочкой и потом, позже, сильно позже, видит девушку, идущую к бывшей кондитерской фабрике, сияет солнце, она выходит из тени – его глаза задерживаются на ее лице и фигуре – это я. Он находит меня привлекательной.
– И как, ты точно бросишь… – Бен указывает большим пальцем за наши спины, обозначая АКТОС, хотя физически здание теперь в милях от нас и, скорее всего, в абсолютно другом направлении.
Мы остановились перед дверью А-14.
– «Кактус»? – спрашиваю я.
– Ага.
