– Наверное, я еще не до конца решила. – Я вставляю ключ в замок, и дверь открывается. Захожу. Внутри абсолютно темно. В воздухе стоит странный кислый запах. – Прости, – говорю я. – Тут беспорядок.
Бен включает свет, на минимальной яркости, и делает шаг вслед за мной. Дверь захлопывается. Мой ноутбук, слегка покачивающееся на крючке растение Бена, Баба-яга, моя картина, краски, прислоненная к стене фотография Шер-Гил, коврик для йоги, на котором я спала, нестиранное нижнее белье, коробка сухой свиной крови, полотенце Бена с бурыми пятнами и утка (она все еще в раковине, шея свешивается через край, голова указывает на пол) – все это оказывается залито светом.
– Да, не знаю насчет «Кактуса», – повторяю я и иду к столу с картиной, и куклой, и книгами на нем, отвлекая внимание Бена от раковины. – Не знаю. Люди там просто мудаки… а Гидеон, директор… довольно мерзкий тип.
– Правда?
– Да. Он… не знаю. Сложно объяснить. – Я собираюсь рассказать, как Гидеон следил за мной и как он лапал меня на лестнице, но почему-то останавливаюсь. Как будто моей человеческой стороне стыдно; или, может быть, это демонической стороне стыдно, что она не смогла защитить человеческую. – Но да. Все равно опыт, да?
Бен хмурится.
– Ну, наверное, у тебя есть время решить до понедельника, – наконец говорит он.
Подойдя ближе, он приседает, рассматривая картину. Он не поднимает ее; смотрит на нее так, как будто она уже висит в галерее, приспосабливая свой рост и положение, делая небольшой шаг направо, потом налево, чтобы получше изучить ее. Он очень красив в таком освещении; его волосы, и нос, и лоб отбрасывают длинные тени на лицо, придавая его коже серый оттенок.
– Это ты написала? – В его голосе слышится удивление.
– Ага.
– Неплохо.
– Неплохо?
– Нет, я хотел сказать, очень хорошая картина… Никогда ничего такого не видел. Серьезно.
Я киваю:
– Спасибо.
Бен садится на стул, на котором я писала Ягу. Я прислоняюсь к столу рядом с ним.
– В общем, маму на этой неделе положили в хоспис, – говорит Бен, прикусывая губу. Он сидит лицом к Яге-кукле, и кажется, что он на самом деле обращается к ней.
– О боже, Бен. Мне так жаль.
Он качает головой:
– Нет, все в порядке. Я просто… не знаю… захотелось тебе рассказать.
Бен поднимает на меня взгляд и улыбается. Я улыбаюсь в ответ, но это скорее сочувственная и озабоченная улыбка.
– Если я как-то могу помочь… – начинаю я, и моя рука тянется к руке Бена. Мои пальцы касаются его кожи и немного поглаживают ее. Этого совсем не было в планах. Как тогда, когда я украла куклу и книги. Я наклоняюсь вперед. – Можно? – слышу я свой голос.
– Ага, – слышу я голос Бена.
Я вижу вблизи вены Бена. Вижу его веснушки – среди них нет идеально круглых, все они имеют форму маленьких звездочек. Никогда я так не прикасалась к человеку. Ко мне никогда так не прикасался человек. В моей груди ощущения, которых, кажется, никогда не бывало раньше: сердце стучит, бьется невероятно сильно, и это приятно; дыхание, обычно такое медленное, синхронизируется с дыханием Бена, мы дышим вместе. Я вдыхаю его дыхание, и выдыхаю его, и снова вдыхаю. Провожу языком по острому краю своих зубов. Наши губы встречаются.
Мне тринадцать, и у меня в гостях Йе-Йе. Мама подслушала наш разговор про отношения Баффи и Ангела через приоткрытую дверь.
– Для демона еда и секс – одно и то же, – сказала мне мама после ухода Йе-Йе. – Если ты когда-нибудь слишком сблизишься с человеком, ты потеряешь контроль, а твоя человеческая сторона потеряет свою душу, как в этом сериале.
– А как насчет тебя и папы? Как появилась я, если это правда?
– Никаких вопросов, – отрезала она. – Внутри твоего тела – смерть.
Утиная кровь подходит к концу. В моих венах почти ничего не осталось. Внутри меня умирает птица. Я чувствую песок на груди и животе. Чувствую, как пропитанные водой перья тянут меня вниз; птица была, как оказалось, просто старой; ее зрение затуманено; маленькое сердце бьется все медленнее. Но затем на ее месте оказывается Бен. Это необъяснимо. Как будто Бен идеально в меня помещается или что-то такое, как будто он полностью меня заполняет. Или дело в разнице температур. Кожа Бена невообразимо горячая; мне кажется, что все внутри моего тела горит. Видимо, мои органы вспоминают, что значит жить и работать. В любом случае я чувствую насыщение, и даже голод отступает; я полностью забываю о необходимости поесть. Шея Бена предлагает мне себя, прямо под моим носом, прямо рядом с моим ртом, и я чувствую вкус пота, который покрыл ее, как пленка, но импульса укусить нет. Это просто шея, человеческая шея; а я просто человек рядом с ней.
– О боже, внутри тебя так… странно, – выдохнул Бен, входя в меня. – Типа, хорошо, но так холодно… Почему?
– Не знаю, – шепчу я ему на ухо.
Он перестал спрашивать и, продолжая, согрел меня, и мы стали просто двумя нормальными людьми; его тепло отдавалось в каждой части моего тела и становилось моим.
