Неизвестно, сколько времени я провела в студии, засыпая и просыпаясь, включая сериал или видео на телефоне – заботливо вернув Яге уютное место на моей руке. Я просматриваю больше сезона «Баффи» и выхожу из ступора, только когда Истребительница уже выпустилась из школы; теперь она в университете с бесячим новым парнем-невампиром из армии. Я обнаруживаю себя под ковриком для йоги, какой-то умиротворенной и… заземленной, что ли, его весом и весом наваленных на него сверху вещей.
Я выползаю из-под этого завала. Слабость и тошнота. Сейчас я уже едва помню полеты утки; птица покинула меня, от ее жизни остались только ошметки: чувство странной вялости, захватывающее ее мышцы, понимание, что источник вони, заполняющей ее ноздри, – она сама. Когда я преодолеваю начальные этапы голода, с моим организмом происходит что-то странное. Меня знобит, а волосы встают дыбом, хотя мое тело настолько же холодное, как после еды, когда я была сыта. Раньше я относилась к этому как к чему-то рудиментарному, отголоску тех времен, когда я оставалась полностью человеком и нуждалась в поддержании температуры тела, чтобы выжить; но сейчас приходит мысль, что, возможно, так человеческое во мне выходит на первый план, а демоническое слабеет и отступает.
Ставлю «Баффи» на паузу и гуглю на ноутбуке симптомы голода: мне интересно, как соотносятся мои текущие ощущения с человеческим голодом. На сайте Национальной службы здравоохранения нахожу документ, описывающий нечто под названием «шкала голода» – список симптомов пронумерован от одного до десяти. Надпись около «10» гласит: «Чрезмерная сытость». Пояснение: «Типично для рождественского дня – вы ужасно себя чувствуете физически, не желаете или не можете двигаться, и вам кажется, что вы больше никогда не захотите видеть ничего съестного. Такого состояния лучше избегать!» Я никогда ничего подобного не испытывала, но очень хочу – очень хочу объесться с другими людьми, объесться жирами, и протеинами, и углеводами, и витаминами. Пролистываю шкалу до «1»: «Очень сильный голод». «Возможно, у вас болит и/или кружится голова, вам сложно сосредоточиться. По ощущениям, ваше тело полностью лишено энергии и вам нужно прилечь». Если бы мой голод подходил под эту человеческую шкалу! Как бы хотелось чувствовать только головную боль и дезориентацию, невозможность сосредоточиться. Это тоже есть, но кроме того, я ощущаю ужасную духовную пустоту. Утка передала мне настойчивую, зудящую необходимость держаться за жизнь, производить потомство, защищать яйца, растить тех, кто вылупится из них. Бен передал мне любовь к семье и друзьям, часто непростую, проявляющуюся в горе, боли и тревогах, но одновременно прекрасную и придающую всему смысл. Даже свиньи передали мне нежность к рожденным ими маленьким поросятам, к которой иногда примешивались неконкретные, но явно теплые чувства к людям-владельцам, наполняющим кормушки и поилки в загоне. Все животные: человек, птица и свинья – считали себя частью чего-то большего, чем они сами, – семьей, стаей или чем-то более масштабным и менее поддающимся определению. Сейчас во мне ощущается только отсутствие чего-то вроде любви, вроде веры, цели, смысла, признательности за что-либо. Но мне не хочется есть ради того, чтобы вернуть все это. Или наоборот, хочется, но только ту пищу, которую люди с любовью делают для себя и друг для друга: домашнюю еду, и чай, и горячее молоко, и тому подобное.
Я оглядываю студию. Полный бардак. Книги и одежда раскиданы по полу, а в раковине – там, где лежала утка, – образовалось черно-коричневое пятно, идущее от слива внутри чаши, поднимающееся и переползающее через ее край, повторяя силуэт птичьей шеи и головы. Да и запах никуда не делся, хотя меня он не очень беспокоит. Я смотрю на пятно и замечаю там и тут несколько личинок, пара еще шевелится. Вздыхаю. Подаренное Беном искусственное растение – единственная приятная вещь в этой комнате.
Моя новая цель – порядок и чистота. Хочу испытывать отвращение к тому же, что обычно раздражает людей, – хочу испытывать отвращение к грязным полам, и к отсутствию у предметов в этой студии своего места, и к валяющемуся везде белью, и к протекшим на пол и стол краскам, и к оставшейся от предыдущего арендатора пыли, которую я даже не подумала убрать при въезде, и к коробке крови, и к полотенцу Бена, и к мерзости, оставшейся после утки; хочу испытывать отвращение к себе – к немытому уже несколько дней телу, к лицу, кое-где до сих пор словно липкому от слюны Свина после той ночи на Точке, к ногтям – остаткам клея и грязи с винных бутылок из «Кактуса», к волосам – в них точно еще есть песок, попавший туда, пока я вгрызалась в тело утки, а, наверное, еще и запекшиеся капельки крови.
