Все для уборки обнаруживается под раковиной: полотенце для рук, салфетки из микрофибры, губки, очиститель поверхностей, средство для чистки туалета, хлорка, металлическая мочалка, ведро, совок и метелка. Я использую это все, сначала аккуратно разложив свои вещи на столе: прохожусь по полу губкой с хлоркой, оттираю пятно в раковине, очищаю зеркало, стены, потом стол, переложив одежду на коврик для йоги. Теперь «постель» в углу выглядит уютно и приветливо, несмотря на то что постельное белье – это моя одежда. Я выношу коробку сухой свиной крови и старое полотенце Бена и засовываю их настолько глубоко, насколько получается, в один из больших контейнеров на мусорной площадке бывшей фабрики; я не хочу о них думать; я никогда больше не хочу думать о том, чтобы пить кровь. Вбиваю несколько найденных гвоздей в стену и вешаю на них одежду. Еще я нахожу и отмываю старое керамическое блюдо, которое выглядит как миска для домашних животных (сбоку большими буквами написано «АМОС»), и складываю в него краски, а потом там же добываю кружку для кисточек и ручек. Расставляю всё на столе в одну линию. А потом беру полотенце для рук, иду наверх – прямо до седьмого этажа, пошатываясь и сжимая перила, – и нахожу душевые.
На фабрике очень тихо – значит, скорее всего, сейчас довольно поздний час; может быть, суббота, может, воскресенье, не знаю – не проверяла. У душевых нет дверей, только шторки. Я захожу в одну из кабинок, включаю воду и мою себя с помощью оставленного там кем-то куска мыла. Еще я мою и стираю Ягу – она все еще у меня на руке. Осторожно намыливаю ее волосы. Нежно втираю пену в лицо и в платье.
Я вытираю нас обеих, насколько получается, полотенцем для рук. В какой-то момент, делая это, я падаю на колени и разбиваю их: маленькая струйка крови смешивается с бусинами воды из душа, которые еще остаются на мне, и стекает на кафель. Несколько мгновений я на грани потери сознания. Это хороший знак, думаю я, наклонив к груди голову – слишком тяжелую, чтобы держать ее прямо; может быть, знак того, что демону уже трудно. Я пытаюсь радоваться этому. Маленькое лицо куклы смотрит на меня с пола, ее волосы тянутся к ручейку крови. Потом наконец слабость проходит, я встаю на ноги, надеваю рубашку и джинсы, новые и чистые, и спускаюсь обратно к себе.
Вернувшись, я поднимаю со стола свою картину и всматриваюсь в странное сморщенное демоническое лицо посередине. Сквозь черный проступают крапинки голубого, похожего на лишенную кислорода кровь. Я вешаю Ягу-куклу на импровизированную бельевую веревку из двух гвоздей в стене и резинки, которую нашла в шкафу. Я аккуратно закрепляю куклу вниз головой, так что обнажаются швы ее одеяния. Вслух приношу извинения и сажусь за картину.
Я не смотрю на Ягу, закрашивая темную зловещую фигуру, которой не так давно была довольна. Я начинаю с ладоней, которые написала как человеческие (прекрасные и тонкие,
золотисто-коричневого цвета), и просто продолжаю кожу вверх, так что получаются две человеческие руки. Я даю своей героине человеческое тело и одеваю ее в простое черное платье, а не в лохмотья, как у настоящей Яги. Потом я работаю над лицом и глазами, заменяя красные точки двумя карими глазами, точно как у меня, а неясное лицо – чем-то более определенным. Иногда я встаю, иду к зеркалу и сравниваю отражение с тем, что пишу; при этом я прислоняюсь к стене, тяжело дышу, шатаюсь, чувствую тень запаха крошечного, микроскопического остатка утки на раковине и пытаюсь игнорировать его, пытаюсь не выделять слюну. Наконец, закончив переписывать изначальную фигуру Яги, я использую черный, которым несколько дней назад создала ее угловатое тело, чтобы написать фон. Новая форма сияет на фоне черного, будто ее освещают свечи или солнце.
Я пролистываю книгу про Амриту Шер-Гил в поиске картины на замену «Трем девушкам», которых поставила к стене, но в целом я уверена, что все герои Шер-Гил – вампиры, и, может быть, она тоже вампир, так что следом я просматриваю книгу о Йозефе Бойсе, которую купила под мостом Ватерлоо, и вырываю фотографии его знаменитого перформанса «Я люблю Америку, и Америка любит меня». Для этой работы Бойс прилетел из Германии и провел три дня в комнате с диким койотом: с собой художник взял только одежду, шляпу, войлочное одеяло, трость и перчатки. На одном из вырванных мною кадров Бойс покрыт одеялом с головой, а койот рвет ткань, оскалив зубы. Это первый день. Самая знаменитая фотография перформанса, хотя это самый ожидаемый результат. На другом изображении, которое я вырываю и прикрепляю к стене рядом с первым, Бойс, расслабившись, лежит на боку и смотрит в окно комнаты рядом с койотом, которого – спокойного, безмятежного, пассивного – легко можно спутать с домашней собакой. Мне кажется, эти изображения идеально подходят для меня в качестве источника вдохновения. Вешаю их на стену, рядом ставлю новый портрет Бабы-яги.
