На телефон поступает еще одно сообщение от Марии: «Привет надеюсь ты в порядке. Дай мне знать xx». Проверяю «Мессенджер», «Ватсап» и «Инстаграм». От Бена ничего. Интересно, что он сейчас делает. Я смотрю на время. Час ночи понедельника. Прошли целые выходные. Интересно, чем Бен занимался, поссорились ли они с Анзю, когда он так поздно вернулся после нашей совместной ночи, рассказал он Анзю о случившемся или нет, может, на выходных он съездил навестить маму. Пытаюсь себе это представить. Я никогда не была внутри хосписа и не знаю, как там. Возможно, у них отдельные комнаты со светло-розовыми стенами, может, что-то похожее на палаты, куда относят детей вскоре после родов, с маленькими прозрачными пластиковыми колыбельками. Последние моменты моей жизни как полноценного человека прошли в одной из таких палат: я повисла на маминой руке и пила, в одной из тех маленьких шапочек с узелком на макушке. Я знаю, людям нравится видеть цикличность в переходе от зачатия к рождению, к жизни, к смерти, поэтому, наверное, они подчеркивают эти идеи в оформлении хосписов, дают пациентам почувствовать, что их конец – не просто конец, но и новое начало. Про собственную жизнь я думаю не как про круг, а как про линию; моя любимая работа художников «Флюксуса» – призыв Ла Монте Янга: «Нарисуй прямую линию и следуй по ней», – не из-за воплощенного в ней нигилистического отношения к жизни и работе, а потому что она представляет в самой простой форме – или в отсутствии формы – разницу между моей жизнью и чисто человеческими. Моя направлена к точке в отдаленном будущем. Человеческая направлена на возвращение к чему-то или, скорее, к ничему – на возвращение к праху.
Начинаю писать сообщение Бену: «Привет, когда…» – потом удаляю «когда» и заменяю его на «думаю, нам нужно», удаляю это и пишу: «…может быть, мы могли бы поговорить». Я добавляю: «Кажется, ты мне нравишься», – потом задумываюсь и добавляю «x». Смотрю на текст – и удаляю целиком. Вполне возможно развитие событий, при котором Бен прямо сейчас уснул в общей с Анзю кровати, а Анзю не спит. Например, она встала, чтобы попить воды или сходить в туалет, или, не знаю, может, ей просто не спится. И тут у телефона Бена на прикроватном столике загорается экран, и она не собиралась на него смотреть, но так выходит, и вот на экране блокировки светится мое сообщение с декларацией любви – ну, или не любви, а чего бы то ни было: «нравится», которое больше, чем обычное «нравится», но меньше любви. Начало любви, но и не совсем оно. Чувство, которое рождается, если кто-то почти оживил тебя тем, что ты попробовала на вкус его кровь (почувствовала в ней начало его жизни: давление на ребра в ритме схваток, чувство, когда тебе впервые приходится вдохнуть воздух, чувство, как много значит бледно-розовая теплая кожа матери-человека, и чувство полной безопасности, когда тебя кладут на нее), но все же не выпила эту кровь до конца, спасла жизнь этого человека от себя.
Я оставляю телефон на столе и смотрю на Бабу-ягу, висящую вниз головой на фоне стены. Но я не вижу ее. У меня перед глазами Бен. И, к моему удивлению, момент, показавшийся в свое время мелким и незначительным. На Воксхолльском мосту рука Бена поднимается, он смотрит в обе стороны, проверяя за нас обоих, нет ли машин, говорит: «Пойдем», – когда мы можем перейти, и вот его ладонь мягко, нежно берет меня под локоть. Я размышляю, захотел бы Бен быть со мной, если бы Анзю не существовало. Думаю, предложил ли бы он нам попробовать встречаться, если бы Анзю уехала. Между нами все было хорошо, пока он не вспомнил о ее существовании.
Интересно, как могла бы я вписаться в жизни Бена и Анзю. Как могла бы это реализовать, если бы получилось стать человеком или если бы нашла способ жить в основном как человек. Где могла бы существовать в их мире, найдись для меня место в их отношениях. Знаю, мне бы их хватало. Благодаря Бену я бы сохраняла чувство, что живу; а с Анзю у меня была бы компания как у художницы. Мы могли бы делить студию, и писать вместе, и поддерживать друг друга, как, в моем представлении, делали Россетти и Моррис. Они делили муз и делили жен, хотя я не знаю, что думали об этом их жены, кто знал об этом и как вообще это работало. Может быть, в конце концов Бен и Анзю примут меня такой, как я есть, и будут приводить домой животных, которыми я могла бы питаться. А если нет, может, я могу съесть Анзю, она окажется за кадром, и останемся только я и Бен; а если я это сделаю, я смогу прочувствовать ее жизнь, ее отношения с Беном, поглощенную ею пищу, может быть, поездки в Японию, национальную еду. Или, может, я могла бы обратить Бена. Думаю, это запасной вариант – если я не смогу стать человеком, то смогу проводить тех, кого захочу оставить с собой, в свою реальность. Я смогу сделать так, что эти люди больше не смогут быть людьми, будут оторваны от жизни, подобно мне.
– О-о-о-о-о, – вслух вою я, закрываю глаза и позволяю голове упасть на стол.
