В Японии еде придают очень важное значение. В феврале, перед наступлением весны, из храмов разбрасывают соевые бобы для искушения демонов, и эти бобы приносят тому, кто их съест, процветание и удачу; роллы, которые надо есть, повернувшись в определенном направлении (своем для каждого года), приносят удачу и богатство; лапша соба в Новый год помогает течению времени, соединяя один год с другим, – когда лапша рвется, тот, кто ее ест, может оставить позади плохие события уходящего года. В Китае на Новый год тоже едят длинную лапшу, и она дарует долгую жизнь. Корейцы одновременно все вместе стареют на год – когда на Новый год едят суп с рисовыми клецками. Все это кажется важной частью восточноазиатской идентичности, вне зависимости от страны происхождения. Но такой, как я, отказано в традициях: вместе с лапшой мне отказано в долголетии, преемственности и освобождении от плохих воспоминаний, а вместе с роллами и соевыми бобами – в богатстве, процветании и удаче. По рассказам мамы, когда папа был жив, он почти не ел английскую еду, даже в Англии, потому что (и вроде бы это его собственные слова) английскую еду слишком часто едят только ради пропитания и больше ни ради чего. На Новый год он готовил собу на одного, а мама смотрела.
В те моменты своей жизни, когда я очень сильно злилась на маму и хотела, чтобы папа был жив, я отправлялась в азиатский супермаркет в Кентербери, покупала все продукты, которые, как я думала, могли ему нравиться, готовила строго по рецепту, добавляла сырое яйцо, нарезала сверху немножко нори и просто нюхала, мечтая уловить в этом запахе присутствие чего-то от сущности моего отца и думая, что где-то в этом запахе я смогу его повстречать. Теперь еда в целом ассоциируется у меня с папой: жевание, смакование, текстуры; хлеб, сыр, лапша, паста, овощи, травы – все; а кровь – с мамой. Я знаю, что в глубине семейной истории мамы есть человеческая пища, даже в глубине маминой собственной истории. Но мне сложно это осознать. Не могу представить ее питающейся как человек.
Я хотела бы испытать ту связь с землей и себе подобными, которую порождает в людях еда; найти партнера, сыграть свадьбу и жить очень короткой жизнью с детьми и домашними животными, выращивать в саду лук, смахивать с него гусениц, доставать его из земли, перемешивать с другими продуктами и готовить стир-фрай. Следующий пост Мэй. В нем айс-кофе с кусочками черного желатина со вкусом кофе на дне стакана. Видео сопровождает рассказ о бабушке автора, приехавшей в Америку прямо перед началом Второй мировой войны и открывшей там крошечную прачечную под флагом восходящего солнца. Процесс добавления молока очень красив: оно медленно опускается вдоль стекла, подобно струйкам дыма, останавливаясь только у желатина. Нечто столь прекрасное должно быть легким в поглощении и усвоении, думаю я и выключаю телефон. Наливаю молоко из тетрапака. Закрываю глаза, игнорируя мольбы демона в своей голове, представляю, что жидкость – это кровь, и подношу кружку к губам. Выпиваю ее всю целиком залпом.
Что ж, вкус я предсказала правильно: выделения животного, не являющегося человеком, которое живет в поле, и не моется, и не использует унитаз, и не чистит зубы, ничего такого. Мне удается не вытошнить жидкость, но моментально приходит страстное желание обратить время вспять, чтобы она никогда в меня не попадала. Наверное, потому что я давно не питалась полноценно: кусочек кровяной колбасы, розовые капли из полотенца, немного сухого порошка и полная утка (эквивалент человеческого перекуса) – мои вены взволнованно раскрылись навстречу еде, ведь с таким коварством (или глупостью) хозяйки они раньше не сталкивались. И вот на моих глазах одна из рук покрывается сетью капилляров шокирующе белого цвета. «О боже, – думаю я. – Кажется, это было ошибкой».
Тут начинает меняться цвет вены на другой руке, а потом обе мои верхние конечности деревенеют и их сводит судорогой; потом то же происходит со всем телом, заканчивается это все странным давлением в груди, и я падаю со стула. Проходит примерно несколько столетий: сначала все болит непрерывно, потом боль накатывает волнами. Я медленно извиваюсь, пока не нахожу более удобное положение, уперев макушку в пол, скрючив тело и вытянув руки по обе стороны. Я медленно покачиваюсь вперед и назад, вперед и назад, а потом как будто удаляюсь все дальше и дальше от мира, область зрения сужается, превращается в точку, а потом в ничто.
