–
Я закрываю лицо ладонями. Моя энергия на исходе. Пол рядом с маминым стулом трескается, как будто пересох, как будто земля постарела и у нее появились морщины, которые грозят поглотить все.
– Мы не мертвы. Мы не злые, – говорю я, не открывая глаз. – Так просто думают люди, что мы умираем, когда нас обращают, и становимся из благочестивого живого существа мертвым существом, оживленным дьяволом. Но, мам, это не про нас.
Я поднимаю голову с ладоней, и от нее, как от кровати, отрываются кусочки и взмывают. Над нами отслаивается потолок. В комнату проникают солнечные лучи.
– Знаешь, лобстеры просто растут, и растут, и не стареют, и, если бы не другие угрозы, они бы жили вечно. И морские губки, мамочка, – так я звала ее, когда была ребенком, – они сохраняют красоту и яркость и живут тысячелетиями. Это про нас.
Солнечный свет становится ярче.
– Морские губки, – говорит мама, и я вижу, как с этими словами ее губы рассыпаются; маленькие розовые кружочки, как лепестки, отрываются от ее лица, взмывают в воздух и превращаются в пепел.
– Воспоминания составляют жизнь, – продолжаю я, но теперь мой голос звучит как карканье, слов почти не разобрать. – Подумай обо всем, что ты видела. Ты прожила столько, сколько дерево… – Из стен раздается громкий треск. – Прожила столько, сколько гора. – Тут мое лицо обжигает словно огнем, и комната вместе с мамой исчезает.
Странное ощущение на лице остается. Очень горячо и мокро. Я слышу голос:
– Лид? Что ты делаешь?
Вдохнув, открываю глаза. Это Мария и Свин. Морда пса совсем близко. Он лижет губы и нос. Его хозяйка еще на другой стороне комнаты. Она подходит, приседает. На ее лице отражается беспокойство.
Наверное, я не смогла удержать положение, которое приняла, когда вены начали менять цвет, потому что теперь лежу на боку, с неловко вытянутыми вперед руками и прижатым к груди подбородком.
– Здравствуй, – слышу я другой голос. Приятный женский голос, не высокий, но и не низкий.
– Привет, – отвечает Мария, и до меня доходит, что другой голос, наверное, принадлежал мне самой. – Ты в порядке? – спрашивает она. – Тебе плохо?
Свин лижет мне шею. Я открываю рот.
– Плохое молоко. – Я наконец-то узнаю собственный голос.
– Плохое молоко? – переспрашивает Мария.
Пытаюсь кивнуть. Голова налита тяжестью. Лучше не отрывать ее от пола. Мария подходит к столу и поднимает теперь уже практически пустую упаковку из-под молока.
– Это?
Снова пытаюсь кивнуть, аккуратно. Мария возвращается, кладет руку мне на плечо, другой достает телефон. Я пытаюсь попросить ее отойти, признаться, что я опасна, что больше не знаю, что я такое, что я не человек, но мои глаза снова начинают закрываться. Рядом со мной плюхается тело Свина. Теплое. Дыхание и складки морды щекочут мой подбородок. Пес скулит – именно так он скулил в моем воображении, если бы я съела Марию. Довольно приятный и успокаивающий звук.
– Привет, Свин. – Я обнимаю его одной рукой и кладу ладонь на собачий живот. – Спасибо.
До нас доносятся обрывки телефонного разговора Марии. Наверное, я снова засыпаю. «Она говорит, что выпила плохого молока». Мои глаза закрыты, и я чувствую тепло и счастье. «Да не знаю. У нее влажные волосы, и тут лежит полотенце. Не знаю». В темноте я снова ищу двух лентообразных угрей. Вернуть бы то, что они мне показали; снова увидеть сон про маму, убедиться, что она в порядке, поверить, что она выжила. Но вокруг черным-черно, темнота темней той, которую могут победить мои глаза. Приходит мысль: вдруг это снова работа Мирослава Балки в галерее «Тейт Модерн», та огромная коробка, войлочные стены которой поглощают весь свет. Мои руки тянутся вперед. «Мне нужно успеть на самолет. Эдинбург, навестить родителей. – Теперь Мария говорит где-то вдалеке – настолько далеко, что это ничего не значит. – Можешь подняться сюда?» Нащупываю мамины пальцы в темноте, и они переплетаются с моими. Интересно, правда ли это случилось. Держались ли мы за руки в How It Is Балки? Это воспоминание о прошлом или продолжение моего сна – время после того, как солнце село и осталась только тьма? Раздаются шаги и новый голос:
– Привет, Мария.
– Привет.
– Лид?
Мои пальцы медленно разъединяются с мамиными.
– Я не вижу тебя при таком освещении, – говорю я, когда наши руки отпускают друг друга и ощущение ее присутствия окончательно пропадает.
– Я тебя тоже не вижу, – отвечает мама.
– Лид?
Мою грудь покидает тепло. Свин встал или кто-то его поднял, и он больше не рядом.
– Бен?
– Лид, просыпайся!
Во второй раз открываю глаза в реальность. Два милых розовых лица. Мария и Бен.
