Я лежу на самом большом кресле-мешке, утопая в нем всем телом. Бен стоит по другую сторону столешницы, спиной ко мне. Греется чайник, Бен держит в одной руке треугольник плавленого сыра Dairylea. Он снял фольгу наполовину и ест его как банан. Рядом скопилась небольшая кучка серебряных оберток. Около чайника кружка с ложкой и открытая упаковка Horlicks[27]. Одна из моих ладоней покоится у меня на лице. По подбородку из уголка моего рта спускается нить высохшей слюны. Несколько капель упали на руку, они молочно-белые.
Испытываемые мною ощущения странно животные. Спокойствие, но при этом хочется умчаться куда-то – очень далеко, и не просто так, а на четвереньках. Как будто демон во мне хочет вырваться из человеческой оболочки, отведавшей молока. Вот только я не могу пошевелиться. Тело невероятно тяжелое. Невозможно поднять голову. Словно кости и мышцы заменила плотная и тяжелая древесина. С очередным вдохом я улавливаю запах Бена. Запах его геля для душа и его пота; слабый запах грязи, наверное, от ботинок, и запах его слюны, и кожи, и намек на запах крови. Наверное, мои способности немного притупились из-за молока. Я так близко к Бену, но совсем не чую запах его мозга, не слышу потоков крови в его венах.
– О, привет, ты проснулась, – говорит Бен. Он подходит с коробочкой Dairylea и протягивает ее мне. – Хочешь?
Я слегка мотаю головой – единственное движение, на которое способна. Рот Бена двигается: он жует, его челюсти открываются, и закрываются, и открываются, и закрываются…
– Боже, прости, наверное, тебе сейчас не очень хочется сыра, да? Тебе лучше?
Открываю рот, а точнее, он расщелкивается, как будто мои губы были чем-то запечатаны. Лицо Бена кажется мягким и сияющим, словно персик. Он откусывает еще немного сыра, и я испытываю сильную зависть. Вены на его руке и лбу не меняют прекрасных красного и синего цветов.
– Я так отвратительна, – шепчу я.
– Нет-нет, – возражает Бен с набитым сыром ртом. – Нет, совсем нет. Не волнуйся. Ты просто болеешь. – Он сглатывает. – Мне несложно, – добавляет он. Его лицо на несколько секунд принимает задумчивое выражение. – Так что случилось?
– Я выпила прокисшего молока, – отвечаю я очень тихо, в голосе почти нет силы.
– Ну ладно. – Бен делает паузу. Сжимает губы, как будто ему тяжело выговорить продолжение. – Просто, короче, я понюхал молоко, и с ним вроде как все в порядке. Мы думали, может, ты под кайфом или типа того? – Бен опускает глаза и разглядывает свои руки. – Просто ты говорила про свою маму и всякое такое. Ну, не говорила, но вроде как звала ее. – Он прочищает горло. Явно смущен. – Я пойму, если ты чувствуешь… я не знаю… и ты… ты знаешь. Ты, короче… ну… ты скучаешь по ней?
На моих предплечьях проступают вены. Часть из них какого-то розового оттенка, другие – голубовато-зеленые. Я вспоминаю угрей из своего видения и место, которое они мне показали. Надо ответить Бену, но мне сложно думать о маме. Я так старалась отделиться от нее, считала мертвым грузом, проклятием, висящим на моей шее с самого рождения, тянущим меня вниз, не дающим мне жить полной жизнью. Когда я лгала Бену о ее смерти, мне не было стыдно, ведь это ее собственный выбор – считать себя мертвой, и, значит, я и сама могу так считать. Но в моем сне под угрозой настоящей смерти она казалась живее, чем когда-либо, живее, чем все люди в мире, обратившиеся в той реальности в кости и пепел. У Бена на лице отражается печаль и сочувствие.
– Нет проблем, если ты не хочешь обсуждать это, – говорит он и накрывает пустую коробочку Dairylea крышкой. За время, пока он здесь, он съел все остававшиеся в ней треугольники.
– Наверное… – начинаю я.
Наверное, я и правда скучаю по маме. Маленькой я полностью помещалась у нее на коленях – мои вытянутые ноги доставали ровно до ее коленных чашечек, а голова идеально смыкалась с маленьким уголком под ее подбородком, лицо оказывалось в идеальном положении для ее поцелуев, когда я поворачивалась. Она заставила меня ненавидеть неотъемлемую часть себя, но сомневаюсь, что когда-либо она сама ненавидела меня. Ей нравилось наблюдать за тем, как я расту. «Когда ты была малышом, – говорила она, – я каждую ночь не спала и смотрела на тебя, чтобы ничего не пропустить в том, как ты меняешься». Помню, мне около девяти, и она признается, что хотела бы продлить мое детство на вечность и всю свою жизнь наблюдать, как я становлюсь выше и сильнее, становлюсь женственнее, становлюсь напористей и независимее. Когда я перестала меняться, перестала «становиться» и стала просто чем-то инертным, уже достигшим всего, чего могло достичь, мама отдалилась. Казалось, она перестала заботиться, перестала показывать мне свою любовь и, по сути, заставила меня чувствовать обратное: как будто теперь, когда мое тело стало таким же неизменным, как у нее, я больше не могу олицетворять собой добро.
– Наверное, я и правда скучаю по маме, – признаюсь я.
