Бен садится рядом на кресло-мешок. Оно прогибается под ним, чуть приподнимая меня. Желание, прежнее желание поесть – той пищи, которая действительно нужна моему телу, а не человеческой, – возвращается, когда тепло от тела Бена начинает нагревать мою кожу. Но я все еще не могу нормально пошевелиться. Вдруг молоко свернулось и затвердело в моих венах и поэтому тело одеревенело? Немножко похоже на намордник; надеюсь, что ничего не изменится, пока Бен рядом со мной, теплый, как только что из духовки.
– Да, думаю, я по-настоящему боюсь именно этого – даже не смерти, а того, как потом буду скучать, – говорит он.
Я с трудом киваю.
– Могу как-нибудь помочь? – спрашивает Бен. – Я сегодня останусь в студии, и мы могли бы… не знаю… может, посмотреть что-то вместе или, не знаю…
– Я думала, нам нельзя ночевать в студиях, – бормочу я, слегка смазывая звуки.
– Да, я знаю. Но, типа… думаю, иногда это не проблема.
– Иногда – как когда тут нужно остаться
Он улыбается.
– Ну, в общем, да. – Он сползает по мешку ниже, ложится рядом со мной. Его рука прикасается к моей. Его шея всего в полуметре от моего рта. После паузы Бен произносит: – Мои соболезнования – насчет мамы.
– Все в порядке. – В этот момент я чувствую искреннюю скорбь по той, потерянной, части мамы.
Бен закрывает глаза. Хотела бы я рассказать ему про жизнь, придуманную мною для нас. Три варианта. Он, Анзю и я, пытающаяся жить как человек, – хотя теперь думаю, это может оказаться невозможно, учитывая эксперимент с молоком. Я-вампирша и он-человек – без Анзю, Бен поддерживает во мне чувство жизни, дает мне тот ресурс, что дал мне несколько ночей назад, когда мое сердце билось почти как человеческое. Или я и он – оба вампиры, оба за пределами обычной жизни, может быть, вместе с его мамой: мы вырвем ее со смертного одра, и то крошечное время, которое осталось у нее сейчас, продлится в будущее. Хотела бы я быть честной с ним. Хотела бы я быть честной с кем-нибудь.
Бен открывает глаза. Смотрит в потолок. Некоторое время молчит. Потом говорит:
– В общем, я через пару дней переезжаю домой, чтобы провести время с младшей сестренкой и папой и, ну, понимаешь, побыть с мамой.
– Ого, конечно. Анзю поедет с тобой?
– Нет. Не нужно ей ехать. Одна берлинская галерея хочет представлять ее и, не знаю… она на важном этапе своей карьеры, все такое. Зачем тянуть ее вниз за собой, понимаешь?
– Вы расстались?
– Нет. Но да, наверное, мы сейчас вроде как на разных этапах жизни. Наверное, я недавно понял, что хочу меньше, чем хочет Анз. Я хочу семью, и, типа, нормальную стабильную работу, и маленький домик. Найти кого-то, и осесть, и состариться. А Анз, ну, гонится за этой огромной мечтой.
– Это не меньше.
– В смысле?
– То, чего ты хочешь. – Ловлю недоуменный взгляд Бена. – Это не меньше, чем то, чего хочет Анзю.
Как признаться, что на самом деле я мечтаю о том же, но именно этого у меня никогда не будет, и «никогда» позволяет мне видеть в этом огромную ценность? В том, чего хочет Бен, для меня больше жизни, чем в том, за чем гонится Анзю, – видимо, за версией того, чем я обладаю по своей природе, – по сути, за бессмертием, но через искусство.
– Но ведь мы, как художники, не должны хотеть таких вещей, да? – рассуждает Бен. – Думаю, большинство людей сочло бы мое искусство неискренним, узнав, что я не вкладываю в него всю свою жизнь, поняв, что не собираюсь променять на него жизнь с семьей и детьми, и стабильный доход, и все остальное.
– Но, может быть, эти люди – дураки, – говорю я. В мое тело понемногу возвращается движение. В пальцы. Крепко сжимаю их в кулаки.
– Не знаю. Наверное, я все еще думаю о себе как о художнике-дегенерате или типа того, что мне не хватает чего-то, делающего художников хорошими, чего-то, благодаря чему они не думают о всяких штуках из нормальной жизни и концентрируются на том, чтобы их не забыли после смерти.
Хмыкаю.
Я облизываю губы. Постепенно приподнимаю голову с мешка и сажусь прямее. В этот момент комната покачивается, но вскоре все снова выравнивается. Ко мне начинает возвращаться зрение. Я вижу столько, чего не может увидеть Бен с его полностью человеческими глазами. Вижу пылинки на проводах гирлянд; блики света, проходящие через щели между жалюзи и оконными рамами и смешивающиеся со светом в комнате; тонкие электрические разряды, мерцающие голубыми волосками в каждой лампочке. Теперь Бен ниже меня, его глаза открыты, но он видит так мало. Я сгибаю колени и слышу хруст, как будто молоко внутри меня расщепляется и снова становится жидкостью.
– Мне кажется, лучше не концентрироваться слишком сильно на том, забудут тебя или нет после того, как ты умрешь, – говорю я, наблюдая за Беном.
– Хм-м. Это довольно мудро.
Стискиваю зубы. Не понимаю себя. Глядя на вытянутое передо мной тело Бена, я не знаю, что хочу сделать, какая часть меня к чему стремится – испытываю я все еще голод или это уже нечто другое.
