Упала Даша на кровать и волю слезам дала. Всё, всё теперь кончено! В той стороне, куда он поехал, есть хутор, а там солдатка-вдовица живет и к ней многие казаки и старые и молодые наведываются. Это тоже Даша узнала на посиделках. Вот и мой Стефан уехал к ней! Так мне и надо. А если он на ней женится? А я куда? Папка с мамкой не примут. Замуж меня венчанную никто не возьмёт. «Бедная я, бедная», – жалела она себя, – «что же мне теперь делать?»
Плакала, плакала, и заснула. И не слышала она, как вернулся Стефан, как укоряла его мать, что дивчину довел до слез. А Стефан улыбался счастливой улыбкой и благодарил Бога, что мать лампу не зажгла и в темноте не видно его улыбки. Плакала? Значит нужен я ей!
Вошёл в комнату. В темноте едва увидал свернувшуюся калачиком фигурку на кровати, которая иногда ещё всхлипывает как ребёнок. Обнять бы, придушить в объятиях, припасть к губам!
Вышел из хаты, закурил. Взял бурку и лег в бричке спать.
Утром покорная и грустная Даша решила: буду много работать, может он одумается, вспомнит, что у него венчанная жена есть.
Весна! Травы высокие, ночи лунные, зори росные. Птицы о любви поют. Каждая травиночка любовью полнится. И невольно на ум приходит шаловливая казачья песня
«Ночью глазки горят
Ночью ласки дарят
Ночью все о любви говорят…»
А Стефан снова бричку не распрягает. Повечерял и бросил небрежно через плечо:
– Дарья, закрой за мной ворота!
«Опять до солдатки нарунжился!» – сердито подумала Даша, – «Я ворота закрою, но и с тобой поеду. Я тоби на чистую воду выведу. Я тоби в твои бесстыжие зеньки погляжу» – распалялась Даша.
Быстренько ворота прикрыла и бегом бричку догонять, да сзади, как ей показалось, тихо, прыгнула, свесив ноги. Стефан краем глаза всё усёк, да притворился, что не видит.
Порядочно отъехав от хутора, он как бы нечаянно оглянулся, увидел Дарью, остановил коней, обошёл бричку.
– А ты шо тут подчипилася? Куды собралась?
Нарочито грубым голосом спросил, а потом как гаркнет:
– Марш до дому!
У Даши и смелость вся пропала. Спрыгнула с брички и со слезами домой побежала. А ночью страшно степью бежать! И страх, и обида, и жалость к себе заставили Дашу рыдать в голос:
– Ой же ж лихонько мени! Теперь я ему точно не нужна!
Бежит, плачет, причитает, сердце гулко бьётся, кажется ей, что за ней крадётся.
А в хате свету нет.
– Свекруха лампу потушила и легла. Стыд-то какой! Спросит: где была?
Подхватила с тына полушубок и в амбар. А Ульяна-то свет потушила не спать, а чтобы двор в окно видеть – где ж там её молодые? Ноет материнское сердце. Когда ж лад-то будет между ними? Видела, как Даша прибежала. В хату не пошла, а в амбар юркнула с полушубком.
Полушубок ещё хранил тепло, набранное от знойного солнца, пах Стефаном. Упала на полушубок Даша, перемешивая рыдания с причитаниями:
– И сама я виновата! И пожалеть меня некому! Что ж я наробила! Бедная я, бедная… Теперь Стефан меня отведёт до отца с матерью. Я уже ему совсем не нужна. Дома будут попрекать куском хлеба… Кто ж меня теперь замуж возьмёт… И некому меня пожалеть…
Рыдая и причитая, она не услышала, как подъехала бричка. Стефан тихим шагом ехал за ней по степи следом.
Стефан подошёл к амбару, сел на корточки и закурил. Сердце его разрывалось от жалости, а он не знал, как подойти.
Зато мать из окна видела.
– Ох, сынок, сынок! Добрую козачку себе выбрал, красивую, работящую, умную, да больно уж строптива! Сил нет смотреть, как ты маешься.
Девичьи слёзы как майский ливень. Бушует, да и быстро проходит. Не заметила Даша, как уснула, только всхлипывала как ребёнок после долгого плача.
Луна заглянула в амбар, окутав своим таинственным светом ладную фигуру молодой женщины. Забыл Стефан и советы тётки Полины, и про коней нераспряжённых. Обнял осторожно Дашу. А ей снится, что мамка её обнимает, и прижимается Даша к мамке нежно… А объятия становятся сильнее…
«Ой, Божечки!» – спросонок испугалась Даша, – «Та то ж домовой душить! И угораздило ж мени пойтить одной у амбар. Ой, Божечки! Девки казали, як домовой душить, с ёго головы надо шапку сорвать, он спугается и исчезнет!»
Стала Даша дрожащей рукой шарить, чтобы шапку сорвать с головы домового. Да только шапки не было на голове, а вместо лысины домового – кудри шелковы. Поняла Даша – Стефан это! Всё здесь: и радость, что он вернулся, и что домовой её не задушит, да и женское начало в ней пробудилось.
Ох, и миловал же её Стефан в ту ночь! И наверное не было в тот миг женщины счастливей на земле. И это счастье любви, ласки, нежности всю её долгую жизнь оставалось с ней. Утешало в горе, помогало двигаться дальше по жизни.
Не слышали они, как мать распрягла лошадей и ушла в хату, тихо прикрыв дверь. Не встретили они и первый луч солнца. Подхватились когда мать уже корову выгнала в стадо.
Теперь казачки подсмеивались над Дашей:
– Ну что, повыкобенивалась? Теперь поняла как с мужем сладко спать?
Года не прошло – Даша доченьку родила.
И всё-то у них хорошо было: хозяйство прибывало, меж собой лад, с матерью дружно жили.
