От Затолоки брат до сестры поехал сразу, чтобы не откладывать в долгий ящик. Сестре Иван сказал тоном, не терпящим возражения, что договорился с Затолокой, венчаться будут под Новый год. Перечить Даша побоялась – а вдруг больше не приедет помогать. А там корова тельная. Самой с отёлом не справиться. Брату смолчала.
Но когда брат уехал, как тигрица металась по хате: и плакала, и ругалась, и грозилась в адрес брата и в адрес Затолоки, что по его вышло, а не как ей хотелось.
И прощения у своего Стефана просила: «Кабы б не хозяйство… Век бы замуж не пошла. А без хозяйства как жить?»
Обвенчал их тот же батюшка, что и со Стефаном венчал. Закусив губу, стояла Даша под венцом во второй раз.
Жить Даша настояла в её хате. У Ивана хозяйства всего-то несколько кур, а скотину так запросто в чужом базу не устроишь. Да и белить холостяцкую, прокуренную махоркой хату зимой не сподручно.
Гостей много не собирали. Время не то. Немногочисленная родня (многих в войнах да в революцию перебили) и Груня с дитём и со своим австрияком. Довольнёхонька была! Подружку любила, да и к Ивану Затолоке благоволила.
Зимние дни короткие. Гости засобирались домой – хозяйство надолго не отпускало. Корову подоить, свиньям дать корму, кур на насесте пересчитать, гусей проверить, овец покрепче запереть (вдруг шалый волк с голодухи заскочит). Да и сараи и баз запереть надёжно и собак спустить.
Осталась Даша один на один с Иваном. Лампу засветила, начала столы убирать. Иван половики сгарнул и пошел вытрусить на улицу. Не знал, что сказать, куда себя деть. Скотину проведал, всё закрыл, выкурил самокрутку на пороге и вошёл в хату. В хате уже был порядок, половики постланы с холоду. Печь прогорела, в хате стало свежать. Даша разбирала постель и молчала. От смущения, не зная, что делать, Иван снова вышел, потоптался во дворе, напился холодной воды в сенцах и вошёл. Даша лежала в постели, подперев рукой голову. Сразу бросилась в глаза коса около белой руки, плечи под белой сорочкой, пышные подушки в кипельных с прошвой наволочках и белый пододеяльник на лоскутном одеяле.
– Ну, хотел быть моим мужем? Что ж, иды, сполняй свою мужескую обязанность. – Съехидничала Даша.
Ивана одновременно захлестнула обида, злоба и желание сжать её в своих руках так, чтобы стала податливой, покорной. Хотел хлопнуть дверью и идти куда глаза глядят. И ожгла одновременно мысль: «Не дастся! Силой возьму!» Задул лампу. А не надо было силы. При первом же прикосновении Даша всем своим существом потянулась к нему, с неистовством отдавая своё тело его мужской плоти. Путаясь в волосах, задыхаясь запахом её тела, шепча неизвестно откуда взявшиеся ласковые слова, Иван утонул в её ласке. Через мгновение её лоно трепетно приняло его семя.
Эта ночь подарила им первенца, Митю.
Так началась их семейная жизнь. Управляясь по хозяйству, делая немудрёные дела по дому, приглядываясь друг к другу, зажили они на удивление спокойно, рассудительно. Дашина бойкость поубавилась. Иван умело и крепко начал хозяйствовать. Да и год выдался удачный. Корова принесла двух телят, свинья хорошо опоросилась, куры и гуси в этот год водили большие выводки, цыплята и гусята не дохли и не болели, а хорошо росли. Овцы приводили по два ягнёнка, а одна трёх привела.
Через девять месяцев Даша сына родила, а за ним и еще бог послал дивчину да два хлопчика.
Груня к доченьке родила ещё двух мальцов. Да только один, самый маленький, вскорости умер от коклюша.
Трудно, ой, трудно налаживалась жизнь в хуторах. Продразвёрстка, бандитские грабежи. А тут ещё советская власть, боясь казаков, выживала казачий дух арестами, расстрелами.
Посымали из святых углов иконы, бережно спрятали на дно сундуков, надеясь дожить до хороших времён, когда образа вернутся на место. Исчезли со стен фотографии – увидят в казачьей одёже, можно беды нажить. Казачью одёжу сменили кто на что. Шашки казачьи кто посмелее спрятал, а кто и выкинул. Не слышно стало распевных казачьих песен.
Нарождались и подрастали дети, которые уже украдкой слышали слово «козак», а более слышимое «советская власть», «комсомол», «большевики» властно входило в жизнь, ломая старые уклады.
А за этим грянула коллективизация. Сколько же она людей погубила! Сколько слёз пролили ночами люди! Сколько битых нещадно было жён! Растерянные казаки били жён – и тех, которые не соглашались отдавать скотину в колхоз, и тех, которые уговаривали отдать всё: будь она проклята, советская власть, только бы сохранить жизнь себе и детям. Били зло, тяжело страдая и вымещая на жёнах своё бесправие и бессилие защититься и защитить своё добро, свои семьи.
