Да только вот шёл 1914 год. «Ох, война, что ж ты, подлая, сделала»… Забрали Стефана на фронт в сентябре, а в ноябре глотошная (скарлатина) удавила дочушку. После Рождества весть принесли о гибели Стефана. Не выдержала мать, две недели полежала и умерла тихо, словно свеча погасла. И осталась Дарьюшка со своим горем и хозяйством одна.
Где-то в Петербурге в семнадцатом году была революция. Потом Гражданская война накатилась. Раскололись семьи, брат на брата пошёл, сын против отца стал. Банды шарились по степи. Озлобились люди. Не стало в них жалости, добродетели. А жить надо было!
Застыла душа Дашина. Двадцати не минуло, а уже вдова, и дитя схоронила. С тех пор Даша не пела, кроме колыбельных детям и внукам.
Каждый год веют ветры седой ковыль. Веют события времён!
Снова истоптанные конницей поля стали прорастать колосьями. Чудом оставшиеся в живых после германской войны, революции, гражданской казаки стали возвращаться до дому. Вот только одёжу казачью им пришлось сменить на мужичью. И, оставаясь в душе казаком, откреститься на людях от казачества, чтобы выжить.
Груня, Дашина соседка по девичеству, подружка детства, также овдовевшая в германскую, встретилась ей неожиданно на базаре. Обрадовались подружки! Спешат и расспросить, и о себе рассказать, и знакомых вспомнить. Да какой разговор на базаре…
– Антипа моего убили ещё в четырнадцатом годе, братьёв побили в гражданскую, отец Антипа помер, и осталась я на мельнице одна. Хоть бы кровиночка Антипова осталась… Так не дал же ж бог забеременеть. Приезжай, Дашка! Уж поговорим обо всём. Пшеницу захвати, смелем.
– Как же ж ты одна с мельницей управляешься?
– Приезжай, узнаешь! – чмокнув Дашу в щёку, лукаво улыбнулась Груня.
И поехала Даша. Подъехала на бричке к мельнице. Народу – со всей округи, даже с дальних хуторов. Кроме этой мельницы негде смолоть пшеницу. Увидала Даша с брички мельника. Хромой мужичок, весь мукой присыпанный, молча указывал очередному, куда мешки нести.
Слезла Даша с брички, подошла к мельнику, спросила Груню. Он молча кивком указал на хату. А Груня уже увидала в окно, выскочила на улицу навстречу подружке раздетая, только шаль успела накинуть.
– Дашка! Дарька! – налетела она на Дашу. – Приехала! Пишлы́ у хату!
– Погодь. Мени надо ж бричку пиставить, да ко́ний разнуздать.
– Чичас! Кажу своёму австрияку, вин усё сделае… Проходь у хату, а я чичас.
Груня подошла к мельнику. Австрияк завёл под уздцы коней. Не только разнуздал, но и выпряг, задал корму, два мешка с пшеницей из брички унёс на мельницу.
И засуетилась Груня вокруг подружки. Стол накрывает.
– Ось трошечки самогону в мени е… Мы и выпьемо с тобой, подружка.
Ставя самогон, потянулась Груня и боком коснулась Дашиного плеча. И Даша почувствовала тугой живот подружки.
– Грунь, ты чё?
Груня залилась краской, а потом вскинула голову, в глаза Даше посмотрела и… как в холодную воду прыгнула:
– Да рази мы с тобой, Даш, виновати, що наших козаков побили? Що ж нам на корню смолоду сохнути? Усю нашу жисть проклятая война сгубила. Чёт тоби, хорошо ночью в постеле одной выть, подушки кусать, да ласки Стефана поминать?
– Грунь! Да ты чё? Рази ж я тоби сужу? Чё оправдываешься? Дитё ро́дишь!
– Давай, подружка, помянем наших козаков…
Выпили подружки молча по чарке не чокаясь, закусили огурчиком и заплакали обнявшись. Даша почувствовала, как Грунин ребёнок толкнулся в утробе. Даша отстранилась, налила по полчарке.
– Много незя тоби. Давай, Груня, выпьемо шоб твоё дитё родилось здоровым и век с тобой жило. Горькая тучка пролилась слезами и пронеслась. Оно и понятно, дело молодое. Ну, рассказывай, хто он?
– Да как тебе сказать, Даш… Я ещё на базаре успела сказать, что Антипа моего убили, родни не осталось, одна на этой мельнице. И страшно, Даш! И как жить дальше – не знаю! Живу! Трясусь.
Не в эту зиму, а в прошлую ветрюган был, гололёд. Скотину закрыла на ночь, повернулась. Ах-ти! А у плетня фигура мужичья стоит. Веришь – страх сковал, усё унутри дрожит, а ёму так смело кажу: «Чого тоби надо?» А вин в ответ: «Матка! Кушай! Кушай!» Ишь, матку найшов! Лохомындрики на ём таки ж жалкенки. Увесь трясется… Думаю: выгоню – у степу замерзнет. Чё грех на душу брать? Так и позвала его у хату.
Обрадовался, засуетился, чё-то лопочет, а трясется ещё больше. То ли от радости, то ли от страха, что передумаю. Я его покормила, самогонки налила, а он согреться не может. Ой, думаю, заболеет, а то еще и помрёт. Что я делать-то буду? Нагрела воды бочку, погнала его париться. Горячей воды подливаю, а он стесняется, прикрывается… Напарила. Не грязные же лохмотья одевать – достала Антипову одёжу, всё равно уже не пригодится.
Как помылся – волосы как пшеница, глаза как небо весной голубые-голубые, а борода рыжая.
Напаренного не на пол же ложить. Кровать одна. Самой на полу спать не больно хочется… Вот так и поладились.
Объяснил кое-как, что австрияк он, в плену был, красные расстреливали, домой не может добраться.
