В операционной снова загорелись лампы, неожиданно и слишком ярко.
Гэп стянул с головы медицинскую шапочку и опустил маску. Он оказался старше, чем Фрэнки думала, — плотный мужчина с крупными порами и легкой щетиной, которая, наверное, успела вырасти во время «наплыва».
— Отличная работа, Макграт. Что ж, как тебе первый день в Плейку?
— Такое тут постоянно?
Гэп пожал плечами. Глупый вопрос: Фрэнки отлично знала, что во Вьетнаме нет ничего постоянного. Все двигалось, строилось, умирало, приезжали новые люди, возводились здания, прокладывались дороги и в одночасье исчезали. Гэп бросил халат и прочее в переполненный бак и вышел.
Фрэнки стояла в операционной, не в силах сдвинуться с места. Вокруг сновали люди, медсестры и санитары, — прибирались, складывали инструменты, вывозили каталки.
Первый шаг дался с огромным трудом. Она была ошарашена, сбита с толку.
Фрэнки вышла из ангара. По хлюпающим звукам она поняла, что кроссовки пропитались кровью. Поясница нещадно ныла от напряжения.
За дверью послеоперационной она увидела нагромождение мертвых тел — в отделении неотложной помощи места не хватало, и они лежали прямо в проходе. Фрэнки никогда не видела столько раненых за один МАСПОТ.
В морге дела обстояли еще хуже. Тела в черных мешках были сложены штабелями, словно дрова.
В темноте слышались далекие звуки ракетного обстрела. В джунглях за поблескивающей колючей проволокой то тут, то там вспыхивали желтые искры. Враг находился прямо за забором — хватило бы и пулемета, — он наблюдал, маскировал мины, ставил растяжки.
Фрэнки завернула за ангар и увидела Барб, та сидела на земле, прислонившись к металлической стенке и подтянув колени к груди. На глаза была надвинута армейская панама.
Фрэнки сползла по стенке и села рядом.
Какое-то время они просто молчали. С гор доносилось эхо бушующей войны.
— Не на такой отдых мы подписывались, — наконец прохрипела Фрэнки, — я хочу вернуть деньги.
Трясущимися руками Барб достала косяк и закурила.
— Где обещанное шампанское?
— Из огня да в полымя. Чувствую себя как Фродо в Мордоре, — сказала Фрэнки.
— Не представляю, что это значит.
— Это значит — дай мне косяк.
Барб посмотрела на нее:
— Уверена, хорошая девочка?
Фрэнки взяла у нее косяк, глубоко затянулась и зашлась в кашле, перешедшем в смех.
— Смотри, мам, я пробую наркотики, — прохрипела она и заплакала.
— Боже, ну и ночка, — сказала Барб.
Фрэнки слышала, как у Барб дрожит голос, она знала, что сейчас нужно подруге, — нужна сильная Фрэнки. Она вытерла слезы и обняла Барб:
— Я здесь, подруга.
— Слава богу, — тихо сказала Барб. А затем еще тише, будто самой себе: — И как ты будешь тут одна?
Фрэнки сделала вид, что не слышит.
Во Вьетнаме находилось больше четырехсот пятидесяти тысяч американских солдат, сколько из них погибло или пострадало, можно было лишь гадать. В «Звездах и полосах» искать ответ было бессмысленно. Подготовка большинства новых бойцов занимала теперь от силы шесть недель. В отличие от Второй мировой, когда солдат тренировали взводами и отправляли в бой вместе с теми, кого они уже знали, сюда новобранцы прибывали одни, их забрасывали в разные уголки страны без товарищей, без людей, на которых они могли положиться. Программу подготовки сократили, чтобы поскорее отправлять солдат в бой. Фрэнки гадала, кому во время войны могла прийти в голову эта идиотская мысль, но ее мнения, конечно, никто не спрашивал.
В хорошие дни, когда раненых было немного и вертолеты летали где-то вдалеке, медсестры играли во что-нибудь, читали, писали письма домой и устраивали выезды в местные деревни. В плохие дни, лишь заслышав знакомый рокот двухвинтового вертолета «Чинук» — работяги-тяжеловеса, способного вместить больше двух десятков раненых, — Фрэнки сразу понимала, что скоро будет горячо. Иногда пострадавших было так много, а ранения столь серьезны, что врачам и медсестрам приходилось работать по восемнадцать часов кряду — реанимировать и оперировать солдат и гражданских, не прерываясь, даже чтобы глотнуть воды или перекусить.
Фрэнки научилась думать и двигаться гораздо быстрее. Теперь она умела делать то, о чем раньше боялась даже помыслить, — сама начинала операции, в одиночку зашивала раны, ставила дренаж. Гэп доверял ей вводить морфин, объяснял каждый свой шаг во время операций. И все это под взрывы, под проливным дождем и с обязательным отключением электричества.
Было три часа ночи, последнего пациента только что перевезли в послеоперационное отделение.
Ни шума вертолетов. Ни грохота взрывов. Ни воздушной тревоги.
Фрэнки взяла швабру и начала смывать кровь с бетонного пола. В ее обязанности это не входило, но она все равно это делала. Хотя ноги еле держали, внутри бурлил адреналин.
Она пыталась вытереть лужу крови, но та лишь расплывалась и снова собиралась на прежнем месте.
В операционную вошел Гэп, кивнул санитару, который за столом у входа занимался бумагами, и подошел к Фрэнки. Хирург тронул ее за плечо:
— Оставь это, Макграт.