Шоферов, как выяснилось, четверо. Это была колонна, ехала она до Москвы, Адели больше не о чем беспокоиться. Не тут-то. Машины — КамАЗы, тогда иномарок, особенно грузовых, почти не водилось, — не с такой легкостью, как она (еще выходила, в одном свитере, и снимала штаны, отлить на обочину), перенесли температурный удар. То одна, то другая из четырех вставала, потому что у них замерзала соляра. Тогда все, вся колонна останавливалась и начинала ее ждать. Между собой они сообщались по рации. Было такое, что ее шофер повернул и поехал назад, Адель, которая всей собой толкала машину — вперед, прямо-таки телом почувствовала опустошение. На второй день у нее случился срыв, хорошо, что этого никто не заметил. Сейчас это назвали бы «панической атакой», но это не было панической атакой. Она спросила: «можно я лягу?», и полезла назад, там было место для сна, где она одну ночь уже переночевала. Там она провела полчаса, может сорок минут, одни из самых неприятных в своей жизни. Кругом снег, то перестанет, и снова кружит, такое впечатление, что все остановилось, и не будет больше ничего никогда. Ничего и не будет: куда она едет? зачем? там то же самое, нутром чует, и нигде нет того, что ей нужно. Вдруг накатило желание немедленно прекратить. Авария сейчас — и абзац. Учитывая, что она с того момента прожила еще лет сорок, выход явно был преждевременным. Как ни странно, первая вменяемая мысль, после этих нескольких неприятных минут, была о матери: «мать не поймет». Туда-сюда, там еще мысли пошли, а никакой аварии не случилось, машина всё едет сквозь снег: залезла, полежала, слезла.
Шофер, который ночью ее домогался — к этому она была готова, и заготовила «если вам нужна плата за проезд, я могу вам отдать золотые сережки!» — его отшвырнуло, шарахнулся назад, так и проспал всю ночь на сиденьях у руля, смотрел хмуро. А на подъездах к Москве его перемкнуло в обратную сторону: решил, что она поедет с ним, и он сдаст ее родителям. О чем и оповестил. Решил, что сбежала из дому. Десять раз пришлось повторять: мне есть 18! у меня муж! — а уже по обочинам фонари, и шоферу уже ничего не хотелось, как только добраться. Двое суток — восемьсот километров. Соляру отогревали раз восемь, запалив костер в ведре, тоже время. Распрощались сухо; то есть он вообще перестал на нее реагировать — ну и Адель не стала особо выражать свой восторг, спасибо — и ладно.
Москва!
Адель спустилась в метро. До метро она как-то добралась. Деньги у нее были, не много — но были. Муж зарабатывает, она тоже работала, хотя и нельзя сказать, что зарабатывала; а этот — промежуток, когда ее отпустили на сессию, а Адель сама себя отпустила — на волю.
В метро она, еще на волне эйфории, разглядывала всё перед собой, вертела головой. А дело было уже к ночи. Два дня тащились, — но доехала!
К ней подсел человек. С третьей фразы Адель вывалила ему всю подноготную. Четвертая реплика была тоже ее.
— А давайте я вам поверю!
У них с подружкой был такой, можно сказать, стиль. Они общались по-своему. Не все понимали.
Этот тоже: — В каком смысле?
— Ну что вы, хотите, вы же добрый человек? Чтобы я у вас переночевала.
Тот от такой скорости опешил; но быстро пришел в норму. — Конечно, хочу.
Они поехали к нему. Жил он поблизости, то есть на окраине — обычная пятиэтажка. Везде то же самое, хоть и Москва, в этом она оказалась права.
Однокомнатная квартира на первом этаже. Очень быстро, как-то по-походному, он пожарил шашлык. Свечи. Бутылка типа шампанского.
Адель выпила в два глотка и пошла в туалет. В туалете на двери картинка с голой бабой. Она в принципе понимала, к чему дело идет. Была какая-то надежда, что обойдется.
Тут оказалось, что он не такой уж добрый. Стал ломиться к ней.
— Ну, там что, заперлась? Давай выходи!
— Я вам сказала — я вам верю! — заорала Адель. — Я не выйду!
— Тихо, ты что? — испугался за дверью. Хрущевка, стены как картон, в потолке дыра от стояка.
— Ага! — Адель усилила. — Вы хотите, чтобы узнали у вас на работе?
Он успел похвалиться, что кэгэбэшник. Ну, кэгэбэшник, или там нет, как проверить, не очень-то и нужно.
В доказательство она сорвала картину с голой бабой.
— Выходи, — сказал он другим голосом. — Я тебе ничего не буду.
Адель отперла дверь.
— Только не ори.
Аделька пошла в кухню. Шашлык, пока суд да дело, остыл.
Тот включил верхний свет.
— Как это ты так ездишь. Тебе повезло, что я, а напоролась бы на кого-нибудь. Тебе сколько лет вообще…. — это она слушать не собиралась.
Легла, там у него была свободная койка, спокойно проспала до семи утра. Утром она все-таки сказала ему: — Спасибо. — Был сильно недоволен. Остался приклеивать плакат на место, утешаться.
Душ она принимать не стала — за ночь он мог и передумать.
На улице Адель приободрилась. Осадочек оставался: что такого, чтобы пустить на одну ночь? Она ж его не обворовала!
(Они с подружкой, пропутешествовав одно лето по трассе, завели моду и в городе останавливать машины. «Мне туда-то» — довезут: «Спасибо!», одарив лучезарной улыбкой — и вышла. Водители оставались с разинутыми ртами.
Пока однажды один в ответ на улыбку:
— А деньги?!