Возбуждаясь, Тихон переходил на мат. Но мат — в смене Черновой, застревал в зубах; Тихон становился косноязычен: птм… птм… как объяснишь, бабам? рубил рукой. Чернова любила Тихона. Мужик. Две буквы поставь — будет Тихон; две другие поставь — Слава: «мудак» — подумала Чернова. Чернова не любила Славу. Когда Слава с Олей, шерочка с машерочкой, уединялись в кухне пить чай по сорок минут — . Ворвалась Черепанова.
— Чего? — Она пошла списывать показания; котельная как небольшой готовящийся извергаться вулкан, пока обойдешь — полчаса. Только хотела, воспользовавшись отпуском, улизнуть на пожарный выход с табачком — в кармане затрепыхалось. Телефон Черепанова держала у сердца. Пришлось впихнуть обратно откуда высунула, бегом!
Чернова показала Черепановой на стул рядом одними глазами. Чернова в обращении со сменой подражала Хмызу, полубессознательно, а полусознательно, перебрасывая на свой лад — как умела. Хмыз заслуживает отдельного романа. Поэтому о Хмызе не будет сказано ни слова.
Черепанова стояла. Пришлось Черновой, опечатав ее свинцовым взглядом, разомкнуть зубы: — Сядь.
— Чего? Я показания не успела, думала чего! — Черепанова с малолетства усвоила: главное — голос. Сразу начинать, поднимая до космических высот, тогда не тронут. Чернова, уставясь перед собой, пережидала накатившее.
— Михалыч мне сделал замечание. Из-за тебя. Я не знаю, какие у вас интимные отношения, — Чернова произвела побудительно-торжественный жест: — …на выход из цеха, — налево до конца по коридору, — и направо: кабинет начальства. Там — хоть взасос. Но у себя на смене чтоб такого не видела. Как ты стоишь — что за пляски — тебе сколько лет? Тебя спрашивают: что делать с экономайзером? «Нууу. Я дууумаю, мне каааажется…» — кривлялась Чернова. — Кажется? Перекрестись. Лишние слова! Вопрос ответ. Всё. Ты поняла меня? Ты услышала? Вопрос ответ!
Черепановой ничего не осталось, как кивнуть.
— Я устала за вас всех огребать, — вбила Чернова завершающий клин; пошла чаем припушиться с шоколадкой.
Ляпина, к которой относилось «всех» (к Тихону не относилось), кисло кивнула Черновой в спину (отнесясь к Черепановой), развесила губы. Ляпина производила впечатление умной: что называется, «интересное» лицо с правильными чертами, увенчивали это всё круглые очки, — которое развеивалось лишь только она начинала как-то высказываться. Они могли со Славой сто часов вдумчиво обсуждать достоинства еды, продающейся в разных магазинах. Черепанова могла бы Ляпиной ответить: а кто обзывается — тот так и называется!
Слизала с Хмыза, ясно (относилось к Черновой). Уже было, при свидетелях — Хмыз говорит:
— Я на тебя знаешь, смотрю: по возрасту вроде пенсионерка. А по манерам — пионерка!
— Так это же хорошо? — пионерски отреагировала Черепанова.
Но за Хмызом последнего слова не удавалось положить никому:
— Смотря для кого. Для мамы — наверно.
Черепанова пошелестела мышью против места Черновой, прикидываясь, что следит за деаэраторами — Ляпина на нее покосилась: деаэраторы не разрешалось трогать никому. «Никому» — это Ляпиной и Черепановой. Но не такова была Черепанова, чтобы долго тужить. Не такой у нее был характер.
— Тихон! Расскажи, как ты работал на флоте.
— А! Чего? — разорался глухой Тихон. Черепанова его отвлекла: вникал в происходящее на смартфоне.
— Чего тебе рассказать! — Тихон встал.
— Ты в морском или речном флоте служил?
— И то и другое.
— Ну расскажи… Ты же в разные страны плавал. Какая тебе страна больше понравилась? В какой ты бы хотел жить.
— Португалия, — сказал Тихон. — Там дешево всё. Шмотье, еда. Спокойно. Люди спокойные.
Черепанова приуныла. Не такого отклика она ожидала.
Тихон стал расхаживать на свободном пространстве. Пространства было много. Пульты — «рабочее место оператора», сокращенно РМО, за пультами щиты. За щитами еще пространство: там шкафы, списанные компьютеры, ветошь. Направо кухня, два холодильника, плита, микроволновка. Это всё приходилось убирать.
— …а раз нас заарестовали. В Малайзии. Просидели всё лето! Малайзия! Пляжи, коктейли! Жрать нечего. Зарплата вся заморожена. Соляру сливали, выменивали у ихних чурок на рыбу. Уже под конец из ушей всё это лезло. Уже скорей бы домой, в снега!
— А чего ты оттуда ушел? — пробудилась Черепанова. — Я бы никогда не ушла с флота.
Тихон тормознулся сзади нее. Уставился на руки Черепановой, щурясь. Глухой Тихон был еще слепой.
— Ты чегойто делаешь? А!
Черепанова со скуки вынула машинку — два цилиндрика, соединенных пластмассовой лентой, — и теперь, не глядя, автоматическими движениями забивала полупрозрачный листок. Придавила пальцем, и насыпала из пакета трухи. Снова пальцем. Утрамбовала.
Вышла из кухни Чернова и тоже запнулась за черепановским стулом. Черепанова почувствовала себя в центре внимания. Закрутила пальцами машинку, быстро-быстро!
— Ты разве куришь? — тонкий голос подала Ляпина.
— Бывает, — с достоинством сказала Черепанова. Хоп, потянула ленту — выскочило. Сигарета получилась ниже всякой критики.
Хмыз любит Тихона.