В субботу была их смена, Черепанова повесила на гвоздик ключ от ГРП. — Вы не поверите… — стыдливо хохотнула. — Давление газа — восемь. — Все на нее посмотрели, Ляпина внесла в пустую клетку. В ГРП (главный? или газовый распределительный пункт во дворе котельной) ходили в начале смены, потом в три, дальше переписывали каждый час кто оставался. Черепанова вечно забывала ключ на пульте, а один раз забыла его в своем кармане, пришлось везти обратно из дома, когда ей позвонили.
Через час давление было пять. Через полтора, в восемнадцать ноль-ноль, прилетела Хмыз в сопровождении розового Александра Михайловича. Давление колебалось между тремя и четырьмя.
Хмыз ворвалась с торчащими волосами (суббота, выходной, она их красила). Дикий взгляд, во рту фикса сверкает.
Весело:
— ПЕРЕХОДИМ НА МАЗУТ!
И понеслось. Все к тому времени знали: подрыв на газопроводе — по ихнему направлению, кто ехал в Янино — позвонили, из-за леса пышет огнем. В интернете политологи мистически прозревали: не иначе — хохлы!
Никто не помнил инструкцию, и не знал, где она подевалась. Потная Чернова отбивалась от Хмыза: ты мастер или полежать? должна всё наизусть! Мазут ходил по малому кругу, от емкостей через подогреватель — обратно на емкости; чтобы пустить по большому — крутить вентиля в правильной последовательности по всей котельной. Хмыз приняла решение подавать на шестой.
Шестой котел — дальше всего от мазутки; ближе к операторской, но дело не в расположении: самый старый, пускался вручную (остальные заводили с компьютеров). Форсунки отдыхают на стенде, каждая — 20 килограммов. Установили, продули паром. Тихон открывал вентиль, Черепанову от возбуждения подтусовывало, «не лезь под руки», сквозь стиснутые зубы.
Мазут 98 градусов плюнул Тихону на лысину.
Хмыз наблюдала в двух шагах, скаля зубы.
— Есть! — завопила Черепанова, подпрыгивая у боковой гляделки. Мазут полыхал ярким, брызгающим пламенем, не то равномерное газовое сияние, форсунка не справлялась распылять прошедший через непрогретый трубопровод, загустевший.
Хмыз поглядела-поглядела. Скомандовала отставить шестой, перейти на девятый.
Понеслась всё по новой. Девятый котел ближе всего к выходу, значит — к мазуту, не успевающему остыть; растопили. Погорел полчаса. Давление в ГРП тем временем поднялось до восемь и восемь, откуда взялся газ, через какие запасные пути перекинули — того в анналах не указывается.
— Девки, чего моргалки пялите? Помогать Тихону!
Девки — Ляпина и Черепанова — кинулись вынимать форсунку. Ляпина суетилась для вида, зато Черепанову Чернова две ночных смены тренировала, как чувствовала, сама повспоминала. Черепанова пронесла 10 метров 20 килограммов горячего железа, удачно пихнула в захват на стенде.
Хмыз поднялась на пульт. Прошла, глянув на всех — и на Черепанову — процедила:
— Молодцы…
Черепанова стояла перед зеркалом в туалете: не мыться. Так и ехать домой; и в форме. Было восемь часов, к этому времени нормальным порядком уже всем давно переодеться и шествовать за проходную, но даже и в голову не пришло… Непреодолимо верноподданнически отрапортовать: «считаю за честь… с таким начальством…» — но как-то шаловливый язычок Черепановой застрял на взлёте… Намылила лицо; дважды оттиралась. С такой работой войны не надо.
— Но мы же с тобой интеллигентные люди.
Черепанова в доверие пещом влезла. Ночная смена делилась на два отрезка; в полдвенадцатого Тихона, Славу, Олю — Чернова отпускала спать. Они с Черепановой сидели, Чернова вязала носки. Черепанову нау(я)чила считать условное топливо — пусть привыкает. К возвращению Черепановой с обхода Чернова домывала пол. Хоть и мастер, Чернова не чуралась черных дел, четыре чумазеньких чертенка чертили чернилами… Хочешь не хочешь — будешь общаться.
— Ты только при всех это не говори, — попросила Чернова. — Не позорь меня. Сходи на перемычку, убавь… — показала пальцами, — …на пиздоволосинку.
Черепанова сбегала. — Нет, я не понимаю, — заговорила, плюхаясь на сиденье, — твоя страна ведет войну. А почему ты сидишь? Почему это ниоткуда не видно?
— Хочешь увидеть? — Чернова на нее глянула поверх очков одним глазом.
— Бей Бандеру! — крикнула Черепанова.
— Дура… — Чернова сдвоила петлю, зацепила.
— А чего они. Памятники наши рушить!
— А они считают, что ты. — Чернова, так же справно, как носки, вязала защитные сетки, по четыре часа в выходной, два раза в месяц. С передовой передавали благодарность.
— Если бы в меня — я б, может, выстрелила… — пригорюнилась Черепанова. — Если в санитары… Чернова, ты же профсоюз. Поговори там, в своем профсоюзе. Я хочу сопровождающим с гуманитаркой. Матери навру, что в командировку, она стерпит.
— Ты не в профсоюзе.
— А я вступлю.
— Я тебя не возьму, — твердо сказала Чернова. — Вот придурошных насыпалось, и всех мне в смену… Ляпина… Слава… Один Тихон человек. Что мне с вами делать.