Вообще, бабушка защищала внучку при любом случае, и даже когда та покрасила волосы в огненно-красный… под цвет лица отца, вынужденного принимать ребенка со всем его самовыражением. Марат по-настоящему пытался это сделать, и вроде бы у него даже получалось, особенно когда Бахытгуль строго смотрела на него, не давая вырваться «неэкологичным» комментариям наружу. Но однажды все же разразилась гроза! Алихановы сидели в кафе, когда Далида, потеряв обычную бдительность, поделилась, что красные волосы надоели, пришел черед фиолетовых. Как завелся тогда отец! Он уже не видел взглядов Бахытгуль, не чувствовал ее пинков под столом, не обращал внимания ни на людей вокруг, ни на готовых провалиться под землю четверых взрослых детей, которые пытались делать вид, что с ним незнакомы. Три месяца «мудрого» молчания в ожидании, что дочь-подросток перебесится и перекрасится обратно, провалились в тартарары!
– Фиолетовый! Фиолетовый! – кричал отец, наливаясь теперь уже фиолетовым цветом.
«Ты ничего не понимаешь! Живешь стариковскими понятиями! – кипятился и про себя отвечал подросток, не смея поднять глаза на отца. – Ажеку бы сюда, была бы на тебя управа! Даже она, в восемьдесят лет, не хейтит за внешность».
Если начистоту, Тұраш апа не то что не хейтила, она, кажется, и заметила-то через несколько дней.
Ажека в целом была открыта всему новому. С детским любопытством пробовала куриные крылышки KFC, которыми ее как-то угостила внучка, да так они ей понравились, что регулярно давала пенсию и просила:
– Закажи КРЫЛА! И какао, если хочешь. – Бабушка была уверена, что малышка Далида, пока готовится к экзаменам по немецкому языку, пьет не по четыре чашки капучино в день, а по четыре порции безобидного сладкого какао.
– Хорошо, что ты не увидел, как она проколола нос, Марат, – хмыкнула Бахытгуль, разглядывая фото дочери, присланное в ответ на материнское сообщение и подписанное: «На уроках. Все хорошо, а у вас? Ажека как?»
Женщина улыбнулась, вспомнив, как недавно, впервые после пирсинга Далиды, они все вместе отправились на могилу к Марату. Вдруг, откуда ни возьмись, над ними стал кружить огромный грозный орел.
– Кажется, это папа, – улыбнулся во весь рот Төрехан, – ты взбесила его даже там. Сейчас как вцепится в твой пирсинг.
И все расхохотались.
Бахытгуль чувствовала, что Далиде приходится несладко, и даже не из-за учебы. Недавно, увидев потухший взгляд ребенка, нехотя собиравшегося на лекции в новом семестре, она даже предложила дочке бросить учебу. Женщина поймала себя на мысли, что не слышала от обычно лучезарной Далиды ни о друзьях, ни о преподавателях, ни о жизни вне лекционных залов. Кто знает, может, за всей ее смелой внешностью скрывалась маленькая девочка, которая вот так растила внутри себя стержень? Как бы то ни было, Бахытгуль знала одно: она должна заменить детям надломленное потерей отца крыло. И дать им воспарить высоко над облаками.
Свекровь ушла к Марату.
Последний месяц она страдала особенно сильно, стонала каждую ночь. Но сегодня была очень тихой. Временами, правда, бредила во сне: то приветствовала маму, то говорила с сыном.
Свекровь убил не рак, а кажется, тоска по Марату.
Когда дочери взрослеют, вопросы у них становятся другими. Сегодня Дина спросила о свекрови не как о любимой бабушке, а как о женщине. «Ажека работала или всегда была дома?», «Ажека тебя не обижала, как келiн?», «А ты не ревновала папу к ней?»
Я задумалась. Хотелось же быть честной с дочкой. И ответила, что первое время очень ее боялась. Что совет по хозяйству воспринимала как жесточайшую критику, бывало, что обижалась, но ни разу ей не ответила. И что первое время ревновала, когда муж сначала обсуждал дела на работе или быт с мамой. Но по-женски, а может, по-матерински ене всегда была за меня.
Мы встречались уже год, когда мама Марата решила, что нам пора пожениться, и сказала, что не дело ходить годами. Молодые, мы и вправду могли еще несколько лет гулять по кинотеатрам и паркам. Она взяла номер телефона моей мамы и сообщила, что в ближайшее время приедут свататься. Так, в конце февраля тысяча девятьсот девяносто первого года, захватив с собой друга отца – дядю Алика – и нағашы[186] из Гурьева, поехала в Кызылорду. Свекровь так очаровала маму, что уже через неделю родственники устроили қыз ұзату[187], и я покинула отчий дом с Маратом, его братишкой и их дядей.
Единственное, что огорчало маму, было то, что я уезжала далеко от дома.
Так и случилось. Расстояние между Аксу и Кызылордой стало причиной того, что я все меньше общалась с мамой и все больше со свекровью, перенимая уклад жизни Алихановых, правила и обычаи их дома.