– Когда Марата забрали в армию, вы же знаете, что я писала брату дважды в неделю. Даже то, что с глазу на глаз не сказала бы, смело рассказывала в письмах. Жаловалась на других братьев, уверенная, что за время отсутствия Марата переманю его на свою сторону. Ведь дома, когда они объединялись втроем и подшучивали надо мной, папа всегда вставал на мою защиту. Помню, как братья разбудили меня далеко за полночь и, создав мнимую суету, внушили, что я проспала школу. Я, не приходя в себя, стала судорожно собираться и через пять минут стояла на пороге полностью одетая. Папа вышел из спальни на шум, который я создала, пока спешила. Сказать, что он был удивлен, увидев в полночь второклашку-дочку с портфелем в руках, – ничего не сказать. Мальчишки с хохотом разбежались, а отец, громко пообещав им взбучку, уложил меня спать. Но папы не стало. И за папу для меня был Марат. Потому я писала ему все, что было на душе, все, что волновало мое юное сердце. И сейчас мне порой так хочется написать ему, но не знаю, какой адрес получателя указать… – всплакнула твоя сестренка.
Всплакнули мы все. И обвинили в этом, конечно, лук.
С Новым годом тебя, Бахытгуль!
В этом году ты будешь больше радоваться и меньше плакать. В конце концов, как сказала Далида,
Все люди к седьмому января уже заканчивают новогодний марафон и принимаются убирать елку, снимать с окон гирлянды, входить в рабочий процесс. Но не я.
Тридцать лет у меня, как у жены прокурора, седьмое января было «усилением». Ведь в этот день Марат праздновал день рождения. Обязательно накрывались несколько дастарханов: на работе – для коллег, дома – для друзей и родственников. Поэтому чаще всего шестого января я готовила закуски, горячее, салаты, упаковывала и утром отправляла с мужем на работу. И тут же принималась за праздничный ужин.
В этом году я тоже знала, что придут гости. Вечером за столом негде было и яблоку упасть: Акбулат, супруга Мурата Айжан, супруга Заки Бахыт, коллеги из Генеральной, дядя Шахимардан с дочкой, Ерболат с женой, племянники, дети.
Получился очень теплый вечер.
А потом один из друзей Марата попросил Ерболата спеть песню. Ерболат взял гитару брата, провел пальцами по деревянному корпусу, коснулся струн и улыбнулся, глядя в никуда:
– Гитара еще не успела расстроиться после хозяина. – Потом обвел взглядом собравшихся и начал протяжно:
Друзья, узнав песню, которую Марат неизменно пел в кругу друзей, стали подпевать:
Ерболат вдруг оторвал взгляд от струн, ведь на мгновенье ему показалось, что в этом многоголосье он услышал родной голос брата. Он вновь обвел всех взглядом, но не нашел того, с кем, казалось, ушло и его детство.
– Давай еще, Ерболат, – попросил кто-то.
Братишка посмотрел сквозь гостей, а его пальцы сами по себе стали брать задорные аккорды «На улице Марата».
Голос Ерболата вдруг дрогнул. Он попытался начать заново, но в горле предательски завыло. И это уже совсем не было похоже на хулиганские мотивы Розенбаума.
Брат отложил гитару, вытер о себя руки, хотя больше это походило на то, что он не решается обнять сам себя, вернулся за стол и долгое время не поднимал глаз.
Я смотрела на него и не заметила, что по моей щеке катится слеза.
Дину, кажется, пригласили на свидание. Хоть она в этом не признается. Только глаза блестят, улыбается. Вечером подкрасилась, принарядилась и попросила у меня жемчужное ожерелье.