Силан смотрел на Цезаря с мрачным достоинством – больше никаких эмоций нельзя было разглядеть. Лицо Цезаря выглядело печальным, но сожаления в нем не было. Затем Силан поднялся и встал по правую сторону от Цицерона. Он не будет голосовать за Цезаря.
Немногие проголосовали за предложение Цезаря, хотя далеко не все встали и по правую сторону. Метелл Целер, Метелл Непот, Луций Цезарь, несколько плебейских трибунов, включая Лабиена, Филиппа, Гая Октавия, обоих Лукуллов, Тиберия Клавдия Нерона, Луция Котту и Торквата, стояли слева от Цицерона. Вместе с ними были около тридцати заднескамеечников. И Мамерк, принцепс сената.
– Я заметил, что Публий Цетег – среди тех, кто голосует за казнь его брата, – сказал Цицерон, – и что Гай Кассий – среди тех, кто голосует за казнь его кузена. Почти единогласно.
– Негодяй! Он всегда преувеличивает! – проворчал Лабиен.
– А почему бы и нет? – спросил Цезарь, пожимая плечами. – Память коротка, а дословная запись склонна отражать такие заявления, как это, поскольку Гай Косконий и его писцы не захотят перечислять имена.
– Где записка? – спросил Лабиен.
– Она у Цицерона.
– Ненадолго! – сказал Лабиен, повернулся, подошел к старшему консулу с воинственным видом, выхватил у него записку и отдал Цезарю. – Вот, она принадлежит тебе.
– Прочти ее, Лабиен, – засмеялся Цезарь. – Не понимаю, почему ты не можешь узнать того, что знают уже все, даже муж этой женщины.
Люди рассаживались по местам, но Цезарь продолжал стоять, пока Цицерон не признал его право продолжить выступление.
– Отцы, внесенные в списки, вы решили, что девять человек должны умереть, – сказал Цезарь ровным голосом. – То есть, согласно аргументу, выдвинутому Марком Порцием Катоном, это самое тяжкое наказание, которое может наложить на преступника государство. В данном случае этого должно быть достаточно. Я хотел бы предложить остановиться на смертной казни. Не следует конфисковать имущество. Жены и дети приговоренных больше никогда не увидят мужей и отцов. И это тоже достаточное наказание за то, что они пригрели предателя на своей груди. По крайней мере, они должны иметь необходимые средства к существованию.
– Мы все знаем, почему ты выступаешь за милосердие! – истошно завопил Катон. – Ты не хочешь брать на попечение этих беспризорников, троих Антониев и их мать-проститутку!
Луций Цезарь, брат «проститутки» и дядя «беспризорников», бросился на Катона с одной стороны, а принцепс сената Мамерк – с другой. Бибул, Катул, Гай Пизон и Агенобарб кинулись защищать Катона. Замелькали кулаки. Метелл Целер и Метелл Непот присоединились к драке. Цезарь стоял, ухмыляясь.
– Я думаю, – сказал он Лабиену, – что должен попросить защиты трибуната!
– Как патрицию, Цезарь, тебе не положена защита трибуната, – серьезно отозвался Лабиен.
Не зная, как остановить драку, Цицерон решил прервать заседание. Он схватил Цезаря за руку и стал выталкивать его из храма Согласия.
– Ради Юпитера, Цезарь, иди домой! – умолял он. – Какой же ты можешь быть проблемой!
– Это как посмотреть, – сказал Цезарь, презрительно глядя на Цицерона и оставаясь стоять на месте.
– Иди домой, пожалуйста!
– Только если ты дашь мне слово, что конфискации не будет.
– Я с радостью даю слово! Только уйди!
– Я ухожу. Но обязательно прослежу, чтобы ты сдержал слово.
Цицерон победил, но та речь Цезаря все время вертелась у него в голове, когда он брел со своими ликторами и солдатами гарнизона к дому Луция Цезаря, где все еще находился Лентул Сура. Он послал четверых преторов, чтобы забрать Гая Цетега, Статилия, Габиния Капитона и Цепария, но чувствовал, что за Лентулом Сурой он должен идти сам. Все-таки этот человек был некогда консулом.
