За лестницей Гемоний, которая вела в крепость на вершине Капитолия, находилась полуразвалившаяся (и единственная в Риме) тюрьма Лаутумия. Ее первым и самым древним строением был Туллиан. В стене, выходившей на спуск Банкиров и на Порциеву базилику, имелась единственная дверь – толстое деревянное убожество, всегда закрытое на замок.
Но в этот вечер дверь стояла распахнутой. На пороге ждали шестеро полуголых палачей. Государственные палачи Рима. Разумеется, рабы. Они жили в бараках на Прямой улице, за границей померия, вместе с другими государственными рабами. В отличие от прочих обитателей этих бараков, палачи пересекали померий и входили в город только в тех случаях, когда требовалось кого-то казнить. Своими ручищами они ломали шею осужденным. Их обязанности обычно ограничивались только иноземцами. Как правило, это случалось один-два раза в год, во время триумфального парада. Уже очень давно они не ломали шею римлянам. Разумеется, Сулла убил много римлян, но никогда это не делалось официально в Туллианской темнице. Марий тоже убил много римлян, но тоже неофициально.
К счастью, расположение камеры для казни не позволяло первым рядам толпы быть свидетелями происходящего, а к тому времени, как Цицерон собрал всех пятерых обреченных и выставил между ними и народом стену ликторов и солдат гарнизона, вообще мало что можно было увидеть.
Когда Цицерон поднялся на несколько ступенек и встал у двери, ему в нос ударила страшная вонь. Резкий запах тлена. Никто никогда не чистил эту камеру. Осужденный входил, приближался к отверстию, вырубленному в середине пола, и спускался вниз. Там его хватал палач, чтобы свернуть ему шею. Тело оставалось на месте и гнило. Когда в следующий раз возникала необходимость в этой камере, палачи просто сбрасывали разложившиеся останки в открытый желоб, который соединялся со сточными трубами. Цицерона затошнило. Он стоял с пепельным лицом, пока пятеро по очереди входили внутрь. Первым – Лентул Сура, последним – Цепарий. Никто из них даже не взглянул на Цицерона, и за это он был им благодарен. Они все еще находились в шоке.
На все ушло несколько минут. Один из палачей появился в двери и кивнул старшему консулу. «Теперь я могу уйти», – подумал Цицерон и направился к ростре, следуя за своими ликторами.
С ростры он посмотрел на толпу, такую огромную, что ей, казалось, конца не будет, и облизал пересохшие губы. Он находился на территории померия, в священных границах Рима, а значит, в своем официальном объявлении не мог произнести слово «мертвы».
Но чем же заменить слово «мертвы»? Помолчав некоторое время, Цицерон широко раскинул руки и выкрикнул:
–
Вот так. Прошедшее время. Свершилось. Конец.
Никто не проронил ни слова. Никто не засвистел. Цицерон спустился с ростры и пошел в направлении к Палатину, а толпа хлынула к Эсквилину, в Субуру, к Виминалу. Когда Цицерон добрался до небольшого круглого храма Весты, появилась большая группа всадников из восемнадцати старших центурий во главе с Аттиком. Они несли зажженные факелы, потому что было уже совсем темно. И они приветствовали его как спасителя страны, как
Цезарь быстро шагал к себе, в Государственный дом. Его душил гнев. Титу Лабиену приходилось почти бежать, чтобы не отставать. Властным кивком Цезарь приказал плебейскому трибуну Помпея следовать за ним. Лабиен не знал зачем. Он пошел просто потому, что в отсутствие Помпея Цезарь был его «хозяином».
Так же кивком Цезарь предложил ему выпить. Лабиен налил вина, сел и стал смотреть, как Цезарь меряет шагами свой кабинет.
Наконец Цезарь заговорил:
– Я заставлю Цицерона пожалеть о том, что он на свет родился! Как он посмел вообразить, будто имеет право по-своему толковать закон? И как это мы все могли выбрать такую птицу старшим консулом?
– А что, разве ты не голосовал за него?
– Я не голосовал ни за него, ни за Гибриду.
– Ты голосовал за Катилину? – с удивлением спросил Лабиен.
– И за Силана. Честно говоря, я ни за кого не хотел голосовать, но совсем не голосовать нельзя.
Щеки Цезаря горели, а в глазах, к удивлению Лабиена, были и лед и пламя.
– Сядь, пожалуйста! – попросил плебейский трибун. – Я знаю, что ты не пьешь вина, но сегодня – исключение. Вино тебе поможет.
– Вино никогда не помогает, – категорически возразил Цезарь, однако сел. – Если я не ошибаюсь, Тит, твой дядя Квинт Лабиен погиб, забитый черепицей в курии Гостилия тридцать семь лет назад.
– Да. Вместе с Сатурнином, Луцием Эквицием и остальными.
– И какое у тебя отношение к этому?
– А какое у меня может быть к этому отношение? Беззаконие, которому нет оправдания! Они были римскими гражданами, а их не судили!
