Женщины Цезаря полностью

– Правильно. Однако они не были казнены официально. Их убили, чтобы избежать судебного процесса, поскольку ни Марий, ни Сулла не были уверены, что это не вызовет еще более ожесточенного насилия. Естественно, Сулла решил проблему, попросту прикончив всех. В те дни он был правой рукой Мария – быстрый, умный, жестокий. Пятнадцать человек умерли, чтобы не начались разжигающие вражду судебные процессы. Прибыл флот с зерном, Марий распределил между гражданами хлеб по очень низкой цене. Рим успокоился, насытившись. И впоследствии раб Сцева один отвечал за убийство пятнадцати человек.

Лабиен нахмурился, добавил в вино еще воды.

– Хотел бы я знать, куда ты клонишь.

– Я знаю куда, Лабиен, в этом-то все и дело, – сказал Цезарь, обнажив в улыбке стиснутые зубы. – Возьмем этот сомнительный образец целесообразности республиканского законотворчества, senatus consultum de re publica defendenda, или, как Цицерон столь оригинально переименовал его, senatus consultum ultimum. Декрет, изобретенный сенатом на те случаи, когда никто не хочет назначать диктатора, который будет единолично принимать решения. И он оказался кстати, этот декрет, как показала история с Гаем Гракхом. Не говоря уже о Сатурнине, Лепиде и некоторых других.

– Я все еще не понимаю тебя, – сказал Лабиен.

Цезарь глубоко вздохнул:

– Сейчас опять у нас действует senatus consultum ultimum, Лабиен. Но посмотри, какая трансформация произошла! В трактовке Цицерона он стал почтенным, обязательным и в высшей степени удобным. Стоит только уговорить сенат принять этот декрет – и под его защитой можно с пренебрежением относиться и к законам, и к mos maiorum! Не меняя закона, Цицерон воспользовался своим senatus consultum ultimum, чтобы перекрыть воздух Риму и сломать шеи римлянам – без суда, без церемонии, даже без уважения к приличиям! Те люди приняли смерть быстрее, чем солдаты в бою! И не тайно, под градом черепичных осколков с крыши, а с полного одобрения сената Рима! Сената, который по настоянию Цицерона взял на себя функции судьи и присяжных! Как ты думаешь, Лабиен, что должна была чувствовать толпа на Форуме этим вечером? А я скажу тебе, что они думали: отныне ни один римский гражданин не может быть уверен в своем неотъемлемом праве на судебное слушание. А этот так называемый выдающийся человек, этот тщеславный и безответственный дурак Цицерон возомнил, что вытащил сенат из крайне затруднительной ситуации наилучшим и чрезвычайно удобным способом! Согласен: да, для сената это был легкий способ. Но для огромного большинства римских граждан, от первого класса до capite censi, сегодняшний поступок Цицерона означает конец правосудия, если сенат в будущем решит, что в условиях действия senatus consultum ultimum римляне должны умирать без суда, без надлежащего соблюдения закона! Что помешает повторению подобного, Лабиен? Скажи мне, что?

Вдруг почувствовав, что ему трудно дышать, Лабиен умудрился поставить бокал на стол, не пролив ни капли, потом воззрился на Цезаря так, словно встретил его впервые. Почему Цезарь видит так много последствий в тех случаях, когда больше никто этого не замечает? Почему он, Тит Лабиен, не понял, что совершил Цицерон на самом деле? О боги, даже Цицерон не понимал этого! Только Цезарь понял. Те, кто голосовал против казни, поступили так по велению сердца или потому, что нащупывали истину, подобно слепым, спорившим, что такое слон.

– Выступая сегодня утром, я допустил ужасную ошибку, – сердито продолжал Цезарь. – Я был ироничен, я посчитал неправильным взывать к чувствам римлян. Я решил быть умным, чтобы показать всю неразумность предложения Цицерона. Я рассуждал о царях, о том, что Цицерон аннулирует Республику, возвращая нас назад, во времена царей. И меня не поняли. Мне следовало опуститься до уровня ребенка, медленно объясняя отцам-сенаторам очевидные истины. Но я посчитал их взрослыми и образованными людьми, обладающими интеллектом, поэтому и прибег к иронии. Я не понимал, что они не в состоянии уследить за ходом моих рассуждений. Где им понять, что я имею в виду, почему я это говорю! Я должен был изъясняться еще проще, чем сейчас, во время беседы с тобой, но я не хотел их раздражать, так как думал, что гнев ослепит их! Но они уже были слепы, и мне нечего было терять! Я не часто ошибаюсь, но сегодня утром я ошибся, Лабиен. Посмотри на Катона! Единственный человек, в чьей поддержке я не сомневался, хоть я ему и не нравлюсь. То, что он говорил, было бессмысленно. Но они выбрали его. Они потянулись за ним, как евнухи за Великой Матерью.

– Катон – брехливая собака.

– Нет, Лабиен, просто он – наихудшая разновидность дурака. Он полагает, что он не дурак.

– Это верно по отношению к большинству из нас.

Цезарь вскинул брови:

– Я – не дурак, Тит.

Тит был вынужден как-то смягчить сказанное:

– Согласен.