Слишком ли велика цена? Нет! Как только изменники умрут, Рим сразу успокоится. Всякая мысль о восстании исчезнет. Ничто так не отпугивает, как казнь. Если бы Рим почаще прибегал к казни, преступлений было бы меньше. Они сами во всем признались, так что судить их – это напрасно тратить время и государственные деньги. Беда с судебным процессом заключалась в том, что на присяжных легко оказать тайное давление, при условии, что кто-то готов потратиться. Тарквиний обвинил Красса. И хотя по логике вещей Красс никак не мог принимать участия в заговоре – в конце концов, ведь это он первый предоставил доказательства, – семя было посеяно в голове Цицерона. Что, если Красс действительно был вовлечен, а потом передумал и умело организовал эти письма?
Катул и Гай Пизон обвинили Цезаря. И Катон – тоже. Ни у кого из них не имелось ни малейшего доказательства, и все они – непримиримые враги Цезаря. Но семя брошено. Что там говорил Катон насчет заговора Цезаря с целью убить Луция Котту и Торквата почти три года назад? Ходил такой слух. Впрочем, в то время также говорили, что виновным был Катилина. Луций Манлий Торкват доказал, что не верит слухам, защитив Катилину в суде, когда того обвинили в вымогательстве. Тогда даже намека не было на Цезаря. И все же… Встречались случаи, когда римские патриции плели заговоры, желая уничтожить близких родственников. Например, тот же Катилина, который убил собственного сына. Да, патриции – это совсем другой народ. Патриции не подчиняются законам, кроме тех, которые они уважают. Вот, скажем, Сулла: первый настоящий диктатор Рима – и патриций. Лучше, чем все остальные. Определенно лучше, чем Цицерон, уроженец Арпина, чужак, презираемый всеми «новый человек».
Надо понаблюдать за Крассом, решил Цицерон. Но еще пристальнее следует следить за Цезарем. Например, долги Цезаря. Кто больше всех выиграет в том случае, если долги будут отменены? Разве это не веская причина поддерживать Катилину? Как еще ему выпутаться из этого положения, грозящего полным крахом? Чтобы погасить все долги с процентами, Цезарю придется завоевать территории, до сих пор не тронутые Римом, а Цицерон считал такое невозможным. Цезарь – не Помпей. Он никогда не командовал армиями. И Рим никогда не захочет, чтобы он получил специальное назначение! Чем больше Цицерон думал о Цезаре, тем более он убеждался: да, Цезарь принимал участие в заговоре Катилины! Хотя бы потому, что победа Катилины означала для него освобождение от груза долгов.
Возвращаясь на Форум с Лентулом Сурой (которого он опять вел за руку, как ребенка), Цицерон встретился с другим Цезарем. Не такой одаренный и не такой грозный, как Гай, Луций Цезарь все же внушал опасения: в прошлом году – консул, авгур, в будущем – весьма вероятно, цензор. Он и Гай были двоюродными братьями, они любили друг друга.
Луций Цезарь остановился. Не веря глазам своим, он смотрел, как Цицерон ведет за руку Лентула Суру.
– Сейчас? – спросил он Цицерона.
– Сейчас, – твердо ответил Цицерон.
– Без подготовки? Без милосердия? Без омовения, чистой одежды, без должного настроя? Разве мы дикари?
– Это необходимо сделать сейчас, – с жалким видом сказал Цицерон, – до захода солнца. Пожалуйста, дай пройти.
Луций Цезарь нарочито отошел в сторону.
– Да сохранят меня боги от того, чтобы чинить препятствия римскому правосудию! – фыркнул он. – Ты уже сообщил моей сестре, что ее муж должен умереть без омовения, в грязной одежде?
– У меня не было времени! – крикнул Цицерон первое, что пришло ему на ум.
О-о, это было ужасно! Он же только выполняет свой долг! Но как объяснить это Луцию Цезарю? Как?
– Тогда я пойду в ее дом, пока он еще принадлежит Суре! – резко проговорил Луций Цезарь. – Несомненно, завтра ты соберешь сенат, чтобы отобрать у нее все имущество.
– Нет, нет! – чуть не плача, возразил Цицерон. – Я дал слово твоему кузену Гаю, что конфискации не будет!
– Великодушно с твоей стороны, – сказал Луций Цезарь.
Он посмотрел на своего шурина, хотел что-то сказать, но передумал, покачал головой и отвернулся. Помочь ему он не мог. К тому же он считал, что Лентул Сура ничего не слышит. Шок лишил его способности соображать.
Не в состоянии унять дрожь после этой встречи, Цицерон стал спускаться по лестнице Весталок на Нижний форум, полный народа. Далеко не все из собравшихся были завсегдатаями Форума. Когда ликторы прокладывали для старшего консула дорогу в толпе, Цицерон замечал знакомые лица. Неужели это – молодой Децим Брут Альбин? Нет, это не может быть Публий Клодий! Отверженный сын Геллия Попликолы? Почему они смешались с простыми людьми, живущими на задворках Рима?
Нечто витало в воздухе, и природа этого «нечто» пугала и так уже колеблющегося Цицерона. Глухой ропот, мрачные взгляды, угрюмые лица; люди нехотя расступались, давая дорогу старшему консулу и его жертве, ведомой за руку. Ужас охватил Цицерона. Ему захотелось убежать отсюда. Но он не мог. Это был его долг. Он обязан проследить, чтобы все совершилось сейчас. Он – отец отечества. Он один спас Рим от шайки патрициев.
