Женщины Цезаря полностью

Почему так получается, что, когда находишься в компании с человеком непьющим, вино теряет привлекательность? Лабиен налил себе воды.

– Нет смысла возвращаться к свершившемуся, Цезарь. Я верю тебе, когда ты говоришь, что заставишь Цицерона пожалеть о своем появлении на свет. Но как ты это сделаешь?

– Просто. Я намотаю его senatus consultum ultimum на его золотые миндалины, – мечтательно произнес Цезарь, улыбаясь только губами.

– Но как? Как, как, как?

– Тебе осталось быть плебейским трибуном четыре дня, Лабиен. Этого достаточно, если мы начнем действовать быстро. Завтра мы встретимся и распределим роли. Послезавтра – первая часть плана. Последние два дня – финальная. За четыре дня мы, конечно, не получим надлежащего результата, но кое-что уже будет сделано. И ты, мой дорогой Тит Лабиен, закончишь свой трибунский срок в лучах славы! Если больше и не случится ничего, что оставило бы твое имя в памяти потомков, я обещаю тебе, что события грядущих четырех дней определенно будут способствовать этому!

– И что мне надо сделать?

– Сегодня – ничего. Кроме, может быть… У тебя есть доступ к… Нет, не так. Я сформулирую по-другому. Сможешь ли ты достать бюст или статую Сатурнина? Или твоего дяди Квинта Лабиена?

– Я могу сделать даже больше, – быстро сказал Лабиен. – Я знаю, где находится imago Сатурнина.

– Imago? Но он же никогда не был претором!

– Правильно, – усмехнулся Лабиен. – Ваша беда, Цезарь, беда великих аристократов, в том, что вы не знаете склада нашего ума – предприимчивых, амбициозных пиценцев, самнитов, «новых людей» из Арпина и им подобных. Нам просто не терпится увидеть наши черты, искусно воспроизведенные в восковой маске и раскрашенные, как живые, с настоящими волосами, уложенными в любимую прическу! Поэтому, как только в наших кошельках заводятся деньги, мы бежим к мастеру на Велабре и заказываем imago. Я знаю людей, которые никогда не будут в сенате, но у них есть imagines. Как ты думаешь, почему Магий с Велабра так богат?

– Ну, в данном случае я очень рад, что вы, предприимчивые пиценцы, загодя заказываете себе imagines, – оживился Цезарь. – Достань маску Сатурнина и найди актера, который хорошо ее представит.

– У дяди Квинта тоже была imago. Я найму актера и для его маски. Достану и их бюсты.

– Тогда до завтрашнего рассвета у меня больше нет для тебя поручений, Лабиен. Но потом я намерен безжалостно эксплуатировать тебя до последнего часа твоего трибуната.

– В этом участвуем только ты и я?

– Нет, нас будет четверо, – сказал Цезарь, поднимаясь, чтобы проводить Лабиена к выходу. – В том, что я планирую, заняты ты, я, Метелл Целер и мой кузен Луций Цезарь.

Лабиен так ничего и не понял. Он покинул Государственный дом заинтригованный, озадаченный, гадая, позволят ли любопытство и волнение заснуть ему сегодня.

А Цезарь даже и не думал о сне. Он вернулся в кабинет, настолько погруженный в свои мысли, что управляющему Евтиху пришлось несколько раз кашлянуть, прежде чем было замечено его присутствие.

– А-а, отлично! – молвил великий понтифик. – Меня ни для кого нет дома, Евтих, даже для моей матери. Понятно?

– Edepol! – воскликнул управляющий, поднеся пухлые руки к пухлым щекам. – Господин, Юлия очень хочет поговорить с тобой сейчас же.

– Скажи ей, что я знаю, о чем она хочет со мной поговорить, и что я буду счастлив беседовать с ней так долго, как она пожелает, в первый же день вступления в должность новых плебейских трибунов. Ни минутой раньше.

– Цезарь, это же пять дней! Не думаю, что бедная девочка сможет ждать пять дней!

– Если я скажу, что ей надо ждать двадцать лет, Евтих, она должна будет ждать двадцать лет, – холодно ответил Цезарь. – Пять дней – не двадцать лет. Вся семья и домашние дела откладываются на пять дней. У Юлии, кроме меня, есть бабушка. Ясно?

– Да, domine, – прошептал управляющий, тщательно закрыл за собой дверь и тихо направился по коридору, где, сцепив руки, бледная, стояла Юлия. – Прости, Юлия, он говорит, что он никого не принимает до первого дня вступления в должность новых плебейских трибунов.

– Евтих, он не мог сказать этого!

– Но сказал. Он отказывается видеть даже госпожу Аврелию.

Как раз госпожа Аврелия в этот момент появилась из атрия Весты. Взгляд суровый, губы сжаты.

– Пойдем, – велела она Юлии и повела внучку в покои, предназначенные для матери великого понтифика. – Ты слышала? – спросила Аврелия, силой усаживая Юлию в кресло.

– Я не понимаю, что я слышала, – в смятении ответила Юлия. – Я попросила разрешения поговорить с tata, а он сказал «нет».

Аврелия задумалась:

– Отказал? Как странно! Не похоже на Цезаря, чтобы он отказывался смотреть в лицо фактам или людям.

– Евтих говорит, что он никого не будет принимать четыре дня, даже тебя, avia. Мы все должны ждать до дня, когда новые плебейские трибуны вступят в должность.