Дальше этого мысль Брута не простиралась. Сервилия, которой надоели его неслышные рыдания, наконец заговорила:
– Катон – ненормальный, Брут. Он никогда нормальным и не был. Даже ребенком. Однажды на него накатила игрушечная тележка, и он очень испугался. Время проходило, а он так и не отошел от давнего испуга. Он – глупый, ограниченный, фанатичный и невероятно самодовольный человечек. И его совершенно не касается, что я делаю со своей жизнью. И к тебе он не имеет никакого отношения.
– Я не знал, что ты так его ненавидишь, – произнес Брут, отнимая руки от лица и глядя на Сервилию. – Мама, ты оставила ему шрамы на всю жизнь! На всю жизнь!
– Вот и хорошо! – отозвалась она, искренне радуясь этому.
Потом вдруг пристально посмотрела на сына и поморщилась. Из-за прыщей он не мог бриться и потому вынужден был носить очень короткую черную бороду. Чудовищные фурункулы и сопли, размазанные по всему лицу. Ее сын был безобразен. Страшен. Она протянула руку назад, нащупала небольшую мягкую салфетку, лежавшую возле графинов с вином и водой, и бросила ему:
– Пожалуйста, Брут, вытри лицо и высморкайся. Когда Катон разносит тебя в пух и прах, я не соглашаюсь с ним, но, право, иногда ты меня очень разочаровываешь.
– Знаю, – прошептал он. – Я знаю.
– Ладно, – бодро сказала она, поднялась и встала позади него, обняв его за плечи. – У тебя хорошее происхождение, ты богат, образован. И тебе еще нет двадцати одного года. Со временем ты обязательно станешь лучше, сын, а вот в случае с Катоном время бессильно. Катон каким был, таким и останется.
Ее рука жгла, как раскаленный свинец, но Брут не посмел сбросить ее. Он чуть выпрямился:
– Можно я пойду, мама?
– Да, при условии, что ты понял мое положение.
– Я понимаю его, мама.
– Как я поступаю – это мое дело, Брут, и я не собираюсь извиняться перед тобой за мои отношения с Цезарем. Силан все знает. Уже давно. И только логично, что Цезарь, Силан и я предпочли сохранить наш секрет.
Вдруг Брута осенило.
– Терция! – ахнул он. – Терция – дочь Цезаря, а не Силана! Она похожа на Юлию.
Сервилия посмотрела на сына с восхищением:
– Какой ты проницательный, Брут. Да, Терция – дочь Цезаря.
– И Силан знает.
– С самого начала.
– Бедный Силан!
– Не трать жалость на недостойных.
Маленькая искорка храбрости вспыхнула в груди Брута.
– А Цезарь… ты любишь его? – спросил он.
– Больше, чем кого-либо на свете. После тебя.
– О бедный Цезарь! – воскликнул Брут и быстро ушел, прежде чем она успела сказать хоть что-то.
Сердце его сильно билось от страха за свою безрассудную смелость – он пожалел Цезаря.
Силан позаботился о том, чтобы этот единственный ребенок Сервилии мужского пола имел большие и удобные комнаты с приятным видом на перистиль. Сюда Брут и убежал. Но не надолго. Вымыв лицо, укоротив бороду до минимума и причесав волосы, он позвал слугу, чтобы тот помог ему надеть тогу. Брут вышел из дома Силана. Но шел он по улицам Рима не один. Так как было уже темно, его сопровождали двое рабов с факелами.
– Можно мне повидать Юлию, Евтих? – спросил Брут, показавшись на пороге дома Цезаря.
– Уже очень поздно,
Конечно, она увидится с ним. Брут поднялся по ступеням и постучал в ее дверь.
Юлия тотчас обняла его, прижалась щекой к его волосам. И изумительное ощущение полного покоя и безграничного тепла охватило его, проникло сквозь кожу до самых костей. Брут наконец понял, что имеют в виду некоторые люди, когда говорят, что ничего нет лучше возвращения домой. А дом – это Юлия. Его любовь к ней росла с каждым часом. Слезы хлынули из-под опущенных век как исцеление. Брут приник к Юлии, вдохнул ее запах, нежный, как все, что ее окружало. Юлия, Юлия, Юлия…
Невольно его рука скользнула по ее спине. Брут поднял голову с ее плеча и потянулся к губам девушки – так неумело и неуклюже, что сначала она не поняла, чего он хочет, пока уже не стало слишком поздно, чтобы можно было отодвинуться, не обидев его. Так Юлия вкусила свой первый поцелуй, исполненный жалости к тому, кто целовал ее. И нашла его не таким уж неприятным, как она боялась. Губы Брута оказались мягкими и сухими. Закрыв глаза, она не могла видеть его лица. Брут не пытался изменить их отношения. Еще два таких поцелуя – и он отпустил ее.
– О Юлия, я так люблю тебя!
Что еще могла ответить молодая невеста, кроме обычного: «Я тоже тебя люблю, Брут»?
Девушка ввела Брута в комнату, посадила его на ложе, а сама направилась к креслу, которое стояло на некотором расстоянии от него, и оставила дверь приоткрытой.
Ее гостиная была просторной и, по крайней мере в глазах Брута, очень красивой. Юлия приложила к этому руку. На фресках были изображены фантастические птицы и нежные цветы в пастельных тонах, мебель – немногочисленная, но изящная. Никакого тирского пурпура и позолоты.
– Твоя мать и мой отец, – произнесла она.
– Что это значит?
– Для них или для нас?
– Для нас, конечно. Откуда нам знать, что это значит для них?
