– Начать с того, Цезарь, что мне не нравятся такие выскочки, как Цицерон. Какой-то уроженец Арпина диктует сенату, как должны поступать настоящие римляне. Я никогда не прощу казни римских граждан без суда! Я заметил, что союзник Цицерона – тоже квазиримлянин, Катон. Во что мы превратимся, если наши законы начнут толковать потомки рабов или деревенщины, не имеющие достойных предков?
Подобный ответ – понимал ли это Целер? – также оскорблял его родственника Помпея Великого. Однако, поскольку никто из присутствующих не был достаточно глуп, чтобы упомянуть данное обстоятельство, это можно было проигнорировать.
– Что ты можешь сделать, Гай? – спросил Луций Цезарь.
– Очень многое. Лабиен, ты извинишь меня, если я кратко повторю то, что говорил тебе вчера, а именно что́ сделал Цицерон. Казнь римских граждан без суда – не главный, а скорее побочный результат. Настоящее преступление заключается в истолковании Цицероном senatus consultum de re publica defendenda. Я не думаю, что с самого начала подобный декрет был придуман, чтобы сенат или любой другой правительственный орган мог поступать по своему усмотрению и не нести за это никакой ответственности. Это – собственное толкование Цицерона. На самом деле декрет был создан для того, чтобы подавлять кратковременные гражданские волнения. Например, как это случилось при Гае Гракхе. То же самое можно сказать о действии декрета во время восстания Сатурнина. И уже тогда обнаружились его недостатки. Он был использован Карбоном против Суллы, когда тот высадился в Италии, и против Лепида. В случае с Лепидом декрет был усилен конституцией Суллы, которая передавала сенату полную власть во всем, что относилось к военной сфере. И сенат счел мятеж Лепида войной. Сегодня положение изменилось, – сурово продолжал Цезарь. – Полномочия сената опять ограничены тремя комициями. Ни один из пятерых казненных вчера не вел на Рим вооруженное войско. Фактически никто из них не поднял оружия ни на одного римлянина, если не считать сопротивления Цепария на Мульвиевом мосту. А Цепарий мог принять случившееся за разбойное нападение среди ночи. Казненные даже не были объявлены врагами народа. И не важно, сколько аргументов было выдвинуто в доказательство их предательских намерений. Даже теперь, когда они мертвы, их намерения остаются только намерениями. Намерениями, а не конкретными действиями! И разоблачающие их письма – это всего лишь письма о намерениях, написанные до свершения преступления. Кто может сказать, как изменилось бы настроение этих людей после прибытия Катилины к стенам Рима? А при отсутствии Катилины в городе – чего стоило бы их желание уничтожить консулов и преторов? Говорят, что два человека – ни один из которых не был в числе тех пятерых казненных! – пытались войти в дом Цицерона, чтобы убить его. Но наши консулы и наши преторы по сей день здоровы и бодры! Ни царапины! Что же, теперь нас будут казнить без суда только за наши намерения?
– Вот если бы ты сказал это вчера! – вздохнул Целер.
– Я сожалею, что не сделал этого. Однако очень сомневаюсь, что какой-либо аргумент смог бы убедить их, коль скоро за дело взялся Катон. Несмотря на призыв Цицерона быть кратким, он ни разу не пытался остановить Катона. Я бы хотел, чтобы он болтал до захода солнца.
– В том, что все пошло не так, вини Сервилию, – бестактно сказал Луций Цезарь.
– Не сомневайся, я виню ее, – коротко бросил Цезарь.
– Если ты собрался убить ее, не вздумай сообщить об этом в письме, – ухмыльнулся Целер. – Намерения теперь вполне достаточно, чтобы лишиться жизни.
– Именно об этом я и говорю. Цицерон превратил senatus consultum ultimum в чудовище, которое способно напасть на любого из нас.
– Я не понимаю, что мы можем сделать сейчас – после того, как люди уже казнены, – сказал Лабиен.
– Натравить это чудовище на самого Цицерона, который, несомненно, в данный момент мечтает заставить сенат даровать ему титул pater patriae, – сказал Цезарь, скривив губы. – Он утверждает, будто спас свое отечество, а я говорю, что отечество вовсе не было в такой уж опасности, несмотря на Катилину и его армию. Если какое-либо восстание и было с самого начала обречено на провал, так это восстание Катилины. С Лепидом было серьезно. А Катилина – это шутка. Хотя нескольким хорошим римским солдатам пришлось бы умереть, подавляя его игрушечный мятеж.
– Что ты намерен делать? – спросил Лабиен. – Точнее, что ты сможешь сделать?
– Я хочу развенчать саму концепцию senatus consultum ultimum. Понимаете, я попытаюсь привлечь к суду за измену кого-нибудь, кто действовал под защитой этого декрета, – сказал Цезарь.
– Цицерона? – ахнул Луций Цезарь.
