Женщины Цезаря полностью

– Это целиком зависит от тебя, Целер, – сказал Цезарь, хитро улыбаясь. – Как городской претор, ты отвечаешь за протокол заседаний, проходящих на Марсовом поле. Включая наблюдение за красным флагом, который ты должен водрузить на холме Яникул, когда центурии будут находиться вне стен города. Просто на тот случай, если появятся захватчики.

Целер опять засмеялся:

– Цезарь, нет!

– Дорогой мой человек, мы – в условиях действия senatus consultum ultimum, потому что Катилина – в Этрурии с армией! Проклятый декрет не имел бы силы, не будь у Катилины армии, и те пятеро были бы сегодня живы. В обычных условиях никто даже не подумал бы посмотреть на Яникул. И меньше всего – городской претор. Ведь он очень занят внизу. Но когда Катилина с армией может напасть на Рим в любой день – как только спустят флаг, поднимется паника. Центурии откажутся голосовать и разбегутся по домам вооружаться против захватчиков, как во дни этрусков и вольсков. Я предлагаю, – спокойно продолжал Цезарь, – кому-нибудь засесть на Яникуле и быть готовым спустить красный флаг. Нужно организовать нечто вроде сигнальной системы: если солнце еще не сядет, то развести костер, а если сядет, то взять мигающий фонарь.

– Все это очень хорошо, – сказал Луций Цезарь, – но каким будет финал столь извилистой цепи событий, если Рабирия не приговорят и senatus consultum ultimum останется в силе, пока не побьют Катилину и его армию? Какой урок ты на самом деле хочешь преподать Цицерону? Катон – не в счет, он слишком туп, чтобы извлечь урок из чего-либо.

– Насчет Катона ты прав, Луций. Но Цицерон совсем другой. Как я уже сказал, он – пугливая душа. Сейчас он упивается успехом. Он хотел кризиса во время своего консульства, и он получил кризис. Но он еще не понял, что осталась возможность испытать личное крушение. И если мы дадим ему понять, что центурии готовы признать Рабирия виновным, он поймет намек, поверь мне.

– Но какой именно намек, Гай?

– Что ни один человек, действующий под защитой senatus consultum ultimum, на самом деле не защищен от возмездия, которое может настигнуть его в будущем. Что ни один старший консул не может обманом заставить такой важный орган, как сенат Рима, санкционировать казнь римских граждан без суда, не говоря уже об апелляции. Цицерон все поймет, Луций. Каждый человек в центуриях, который проголосует за осуждение Рабирия, на самом деле будет говорить Цицерону, что он и сенат – не властители судеб римлян. И еще они скажут ему, что, казнив Лентула Суру и других без суда, он потерял их доверие и восхищение. И это последнее для Цицерона будет намного хуже, чем любой другой результат всего этого дела, – ответил Цезарь.

– Да он возненавидит тебя! – воскликнул Целер.

Красивые брови взметнулись вверх.

– А что мне до этого? – спросил Цезарь.

Претор Луций Росций Отон раньше был плебейским трибуном на службе у Катула и boni. Он вызвал к себе нелюбовь почти всех римлян, когда возвратил всадникам восемнадцати первых центурий привилегию занимать передние четырнадцать рядов в театре, расположенных непосредственно за местами для сенаторов. Его симпатия к Цицерону возникла в тот день, когда театр, полный народа, освистал и ошикал Отона за то, что он не позволял простым людям занимать эти хорошие места. Тогда Цицерон обратился к сердитой толпе и назвал горлопанов низшими существами.

Будучи претором по делам иноземцев, Отон присутствовал на Нижнем форуме. Он увидел, как очень сердитый Тит Лабиен подошел к трибуналу Метелла Целера и что-то настойчиво стал говорить ему. Любопытный Отон быстро подошел поближе и услышал, что Лабиен требует осудить Гая Рабирия за государственную измену в соответствии с законом, действующим со времени царствования Тулла Гостилия. Когда Целер взял толстую диссертацию Цезаря о древних законах и стал проверять обоснованность утверждений Лабиена, Отон решил, что пора заплатить часть своего долга Цицерону, немедленно сообщив ему о происходящем.

Цицерон еще спал, ибо в ночь после казни предателей он вообще не мог уснуть. Весь вчерашний день приходили люди, чтобы поздравить его. Такое возбуждение способствовало крепкому сну.

Поэтому он еще находился в спальне, когда Отон забарабанил в его входную дверь. Услышав грохот, старший консул быстро появился в атрии – такой маленький дом!

– Отон, дорогой мой, я прошу прощения! – воскликнул Цицерон, сияя улыбкой и стараясь пальцами причесать взъерошенные волосы. – А всё события последних нескольких дней! Этой ночью я наконец-то смог хорошо выспаться.

Ощущение благополучия стало понемногу исчезать, когда Цицерон увидел взволнованное лицо Отона.

– Катилина движется на Рим? Была битва? Наши армии потерпели поражение?

– Нет-нет, Катилина тут ни при чем, – сказал Отон, покачав головой. – Это Тит Лабиен.

– А что с Титом Лабиеном?

– Он на Нижнем форуме у трибунала Метелла Целера. Хочет обвинить Гая Рабирия в государственной измене за убийство Сатурнина и Квинта Лабиена.

– Что?!

Отон повторил сказанное.